Со скрыпкою под подбородком
Жилой дом (Петроверигский переулок, 4) построен в конце XVIII века.
В Петроверигском переулке, рядом с Маросейкой стоит двухэтажный дом (№ 4). Это не просто один из бесчисленных дореволюционных литературных салонов Москвы. Он - дважды литературный салон.
В начале девятнадцатого века этот дом принадлежал И. П. Тургеневу, приятелю Н. Новикова и университетскому директору. В то время окружение особнячка было совсем другим.
- Все Замоскворечье и Воробьевы горы видны, - восхищался сын владельца Александр.
Хозяин дома был не только дружен с Новиковым, но и разделял его проевропейские свободолюбивые взгляды. Во всяком случае, когда князь Прозоровский допрашивал господина Тургенева по новиковскому делу, он сделал безапелляционный вывод:
- Напоен совершенно такого же роду мнениями, как Новиков.
Правда, судьба Тургенева была не столь трагичной. Его всего-навсего сослали в собственное симбирское имение, а после воцарения Павла I Иван Петрович снова начал жить в Москве.
Не удивительно, что при подобной гражданской позиции дом в Петроверигском просто не мог не стать прогрессивным салоном. Здесь появлялись Карамзин, Жуковский и Херасков. А другой сын Тургенева стал декабристом и вошел в литературу. Пушкин посвятил ему стихи:

Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.

Впрочем, в то время дом уже принадлежал другим хозяевам. А в 1832 году его купил купец по части чая П. К. Боткин. Впрочем, тон этому жилищу задавал не сам чаеторговец, а его сын Василий, литератор. Отец семейства понимал в торговле, но в науках и искусствах ничего не смыслил вообще. Правда, относился с уважением, и в праздник Воскресения обязательно заходил с поздравлениями к профессору Грановскому, жившему в том же домике, в одном из флигелечков. И снимал перед ним шляпу - хотя сам Грановский, даром что профессор, был значительно моложе Боткина-отца.
Виссарион Белинский так расхваливал В. Боткина: "Он всегда в гармонии и всегда в интересах духа, ко всем внимателен, со всеми ласков, всем интересуется; читает Шекспира, немецкие книги, хлопочет о судьбе и положении книжек "Наблюдателя" часто больше меня, покупает очерки и драмы Шекспира, по субботам и воскресеньям задает квартеты, в которых участвует собственною персоною, со скрыпкою под подбородком, ездит в театр русский и французский, - словом, живет решительно вне своего конечного Я, в свободном элементе бытия, всегда веселый, ясный, светлый, доступный мысли, чувству, и ежели грустит временами, то все таки без подавляющего дух страдания".
Конечно, одна из причин этого до невозможности лестного отзыва, состояла в купеческом происхождении Василия Петровича. Современников слегка обескураживал тот факт, что представитель пошлого, презренного купечества может обладать высокими душевными и интеллектуальными задатками. На происхождение подчас делалась скидка - так же, например, цирковые зрители приходят в изумление, когда видят, что медведь может считать, при том, что человек считающий у тех же зрителей вовсе не вызвал бы эмоций.
Впрочем, у той же медали был реверс. Часто случалось, что какой-нибудь литературный сноб, увидев где-нибудь в салоне Боткина, спрашивал брезгливо у красавицы-хозяйки:
- Вы что, у него чай покупаете?
- Нет, я подаю ему чай, - отвечала хозяйка. И сноб утихал.
Но не у всех хозяек, разумеется, хватало мужества и ловкости ответить таким образом. В таком случае Боткину приходилось краснеть.
Один из современников писал: "Дом Боткиных принадлежал к самым образованным и интеллигентным купеческим домам в Москве. В нем сосредоточивались представители всех родов художеств, искусства и литературы, а по радушию и приветливости хозяев ему не было равных".
Панаев вспоминал: "Друзья сходились большей частию по вечерам у Боткина. Разговор был постоянно одушевленный, горячий. Предметом его были толки об искусстве с точки зрения Гегеля: с этой точки строго разбирали Пушкина и других современных поэтов. Лермонтов с своим демоническим и байроническим направлением никак не покорялся этому новому воззрению. Белинского это ужасно мучило... Он видел, что начинающий поэт обнаруживает громадные поэтические силы; каждое новое его стихотворение в "Отечественных записках" приводило Белинского в экстаз, - а между тем в этих стихотворениях примирения не было и тени! Лермонтова оправдывали, впрочем, тем, что он молод, что он только что начинает, несколько успокаивались тем, что он владеет всеми данными для того, чтобы сделаться со временем полным, великим художником и достигнуть венца творчества - художественного спокойствия и объективности... Клюшников, сам имевший в себе частичку демонизма, очень симпатизировал таланту Лермонтова и довольно остроумно подсмеивался над некоторыми толками о поэте; Катков и К. Аксаков прочитывали свои, переводы из Гейне, Фрейлихграта и из других новейших немецких поэтов. Катков обыкновенно декламировал с большим эффектом, принимая живописные позы, складывая руки накрест, подкатывая глаза под лоб...
Я никогда не забуду этих вечеров...
Сколько молодости, свежести сил, усилий ума потрачено на разрешение вопросов, которые теперь, через 20 с лишком лет, кажутся смешными! Сколько кипения крови, сколько увлечений и заблуждений!.. Но все это не пропало даром. До истины люди добираются не вдруг... Этот кружок займет важное место в истории русского развития... Из него вышли и выработались самые горячие и благородные деятели на поприще науки и литературы".
Однако же самыми яркими событиями дома Боткиных были празднования Нового года. Воронежский поэт А. В. Кольцов описывал одно из них в послании Белинскому: "Накануне нового года Василий Петрович придумал дать вечер - встретить новый год и день его ангела. Людей собралось к нему довольно. Вот вам полный реестр: Грановский, Крылов, Крюков, Кетчер, Красов, Клюшников, Щепкин, Боткин, Сатин, Клыков, Лангер... и я грешный.
И как ударило двенадцать часов, так за стол, - и пошло писать... Пили ваше здоровье. До смерти жаль, что вас одних не было на этом дружеском тесном и теплом кружке. Уж встретили новый год по-русски, как лучше встретить уж нельзя".
Здесь появлялись Лев Толстой, Иван Тургенев, Белинский, Фет, Некрасов, Огарев. Герцен с восторгом вспоминал о проходивших тут в сороковые годы спорах западников со славянофилами: "Какие побоища и ратования возбудили они в Москве между Маросейкой и Моховой… Вообще Москва входила тогда в ту эпоху возбужденности умственных интересов, когда литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами жизни".
А, будучи за границей, автор "Былого и дум" предавался мечтаниям о покупке московской недвижимости: "Я помню, возле дома Боткина на Маросейке удивительные дома".
Не удивительно - места здесь были потрясающие. В том числе и дом самого Боткина. Тот же Панаев писал: "Дом Боткиных расположен на одном из самых живописных мест Москвы. Из флигеля, выходившего в сад, в котором жил тогда Боткин, из-за кустов зелени открывалась часть Замоскворечья. Сад был расположен на горе, в середине его беседка, вся окруженная фруктовыми деревьями".
Запросто заходил сюда печальный Гоголь. Один из завсегдатаев боткинского дома, А. Галахов вспоминал: "Краевский приехал на побывку в Москву и остановился у В. П. Боткина. Каждое утро я отправлялся к ним на чаепитие и веселую беседу. В один из таких визитов неожиданно является Гоголь, по возврате из чужих краев, - каких именно, тоже не помню… Гоголь на мой взгляд изменился: похудел, стал серьезнее, сдержаннее, не выказывая никаких причуд или капризов, как это им делалось нередко в других более знакомых домах. Боткин предложил где-бы нибудь сообща пообедать. Гоголь охотно согласился: "Чего же лучше, - прибавил он, - как не в гостинице Яра, близ Петровского парка". Таким образом мы провели время вчетвером очень приятно".
И, вероятно, в соответствии с известным правилом: утром выпил - весь день свободен. Ведь просто для того, чтоб супчику поесть, в "Яр" все-таки не ездили.
Тот же Галахов очень даже благосклонно отзывался и о боткинских обедах: "В его обедах, которыми он угощал своих приятелей, выказывался образованный эпикуреизм: они сопровождались интересными беседами, так как знакомые его принадлежали к передовым талантам в литературе и науке".
Но сравнения с цыганским хором "Яра" те беседы, вероятно, не выдерживали.

* * *
По одной из версий в этом доме родился знаменитый русский терапевт, потрясающий диагност и клиницист, врач с мировым именем Сергей Петрович Боткин. А ведь, казалось бы, судьба Сережи была предрешена. В семье его считали туповатым. Еще бы - к девяти годам он едва научился складывать слова из букв. Отец горевал: "Что с этим дураком делать? Остается одно - отдать его в солдаты".
Помогли старшие братья - они заметили, что Сережа не складывает, а постоянно пересчитывает свой алфавит. Предложили пригласить учителя математики, и у брата обнаружились весьма незаурядные задатки. Его определили в частный пансион. Стало понятно - ему суждено стать математиком. В пансионе Боткин был одним из лучших, и экзамены в московский университет его нисколько не пугали.
Удар последовал оттуда, откуда его никто не ждал. Николай Первый издал новый указ. Теперь в университет могут поступать только дворянские дети. Исключение - медицинский факультет. Что поделать - сын чаеторговца держит экзамены и зачисляется на первый курс. И сразу влюбляется в новый предмет - медицину.
Но тогда уже Сергей Петрович понимал: что-то не так в российской медицине. Он вспоминал: "Учившись в Московском университете с 1850 по 1855 годы, я был свидетелем тогдашнего направления целой медицинской школы. Большая часть наших профессоров училась в Германии и более или менее талантливо преподавала нам приобретенные ими знания; мы прилежно их слушали и по окончании курса считали себя готовыми врачами с готовыми ответами на каждый вопрос, представляющийся в практической жизни... Будущность наша уничтожалась нашей школой, которая, преподавая нам знания в форме катехизисных истин, не возбуждала в нас той пытливости, которая обусловливает дальнейшее развитие".
Осмысливалось же все это в тихом домике в Петроверигском переулке.