Дети с грузом


Эксплуатируется ли у нас сегодня детский труд? Вопрос кажется глупым, архаичным, что-то из времен социализма. Это тогда не уставали говорить о наших несомненных достижениях, и среди прочих – отсутствие эксплуатации вообще и детского труда тем более.

Сейчас бессмысленно ставить вопрос подобным образом. Работают ли дети? Разумеется, работают, и ничего плохого в этом, вроде, нет. Много работают? Кто как. Мало им платят? Разумеется, сейчас и взрослым мало платят.

Помнится, в конце девяностых была довольно громкая история о том, как девушек из Средней Азии держали взаперти в так называемом "Орловском" гастрономе на Ангарской улице, на улицу не выпускали, кормили плохо, били больно, а работать заставляли с утра до ночи. Но это – криминал иного рода. А так – работают детишки, ну и слава богу. Пусть приучаются к тому, что жизнь им предстоит не сладкая. И характер работы никого не волнует.

А в прошлом веке волновал. Хотя в то время труд детей был делом повсеместным и вполне законным. Он назывался ученичеством. В газетах то и дело попадались объявления такого плана: "В бурнусную лавку требуется ученик 12 лет, грамотный, желательно из деревни". Грамотный – это чтобы сэкономить, грамоте его не обучать. А из деревни – чтобы родители пореже заходили, чтобы ученик не жаловался.

Городские власти не утруждали себя тем, чтобы заглядывать в трактиры, лавочки и мастерские и проверять, как там живется самым молодым сотрудникам. Однако, если факт чрезмерной эксплуатации детей сам лезет на глаза городовому, он мимо факта не пройдет, он доблестный, хотя и толстый. И в газетах то и дело попадались сообщения с заголовками типа "Еще непосильная ноша", "Опять непосильная кладь" или "Опять ребенок вместо лошади".

К примеру, как-то по Всехсвятской улице (нынешней улице Серафимовича) шел Дмитрий Маторин, тринадцати лет, и "нес на голове непосильную ношу, часто снимал ее с головы, и останавливался, чтобы передохнуть". Он попался на глаза городовому, тот вызвал дворников, и в результате мальчик вместе с ношей оказался в участке.

Выяснилось, что он, по указанию хозяина, Василия Рожкова, несет ни много и ни мало двухпудовый кузов от извозщичьих саней с Большой Дорогомиловской улицы на Большую Полянку.

- А что же, тебе хозяин на извозчика дал? – спросили у мальчика.

- Нет, а на гостинцы пятачок подарил, - ответил Маторин.

"Рожков привлечен к ответственности," – так заканчивалась журналистская заметка.

Вскоре после случая с Дмитрием Маториным задержали Павла Куприянова, который вез Вороньей улицей (ныне – Сергия Радонежского, а до недавних пор – Тулинская) двухколесную тележку, а на ней – 14 боченков, "в которых, кроме тележки, оказалось более 4 пудов". Вызвали врача, и тот признал кладь непосильной для ребенка. Хозяина опять же привлекли к ответственности.

Затем на Большой Андроньевской улице замечен был Федор Никитин. Он вез на такой же тележке железные оси, опять же, больше чем четыре пуда весом. А в Проточном переулке "городовой увидел плачущего мальчика; при расспросах мальчик, назвавшись Григорием Волчковым, 13 лет, объяснил, что выбился из сил". Волчков нес голову сахара весом в 1 пуд 18 фунтов. Двенадцатилетний Василий Матвеев нес на голове две связки книг "слишком в пуд весом", одну из них он уронил и сам уже не смог установить на голове. А Яков Зимчихин волок целую баранью тушу, которую он уронил и заново поднять уже не смог.

Попадались даже девочки. Например, Клавдия Патрикеева, "имеющая от роду девять с половиной лет", по указанию хозяина, некого Третьякова, волокла в пассаж пудовый узел всяческой одежды. "Г. Третьяков, побойтесь Бога" – так озаглавлена была газетная заметка.

Все эти случаи заканчивались протоколом. Но вряд ли детям было легче от вмешательства полиции. Чаще всего события в дальнейшем развивались как у чеховского Ваньки: "а она взяла селедку и ейной мордой начала маня в харю тыкать".

Вляпавшийся в протокол предприниматель шел в полицейский участок, давал кому надо "барашка в бумажке", протокол "попадал под сукно", а ученик на всякий случай подвергался экзекуции – чтобы впредь не попадался на глаза городовому.