Чехов на Трубной

Жилой дом (Трубная улица, 23) построен в XIX веке".

Путешествие по Трубной улице, бывшей Грачевке - занятие увлекательное. Здесь, как ни в каком другом месте, видно Москву современную - странную и многоликую. Здесь перемешаны и старые московские дома, и новые сооружения, и старые, но до неузнаваемости отреконстроктруированные постройки. Это сегодня - безусловно, один из элитных районов. Даже не верится, что некогда, до революции, Трубная улица считалась местом неблагополучным.

Самым же знаменитым жителем этой клоаки был Антон Павлович Чехов, в то время еще начинающий писатель. Собственно, именно здесь он отпраздновал свой литературный дебют. В 1880 году в юмористическом журнале "Стрекоза" вышел первый рассказ Антона Павловича Чехова. Назывался он - "Письмо донского помещика Степана Владимировича к ученому соседу д-ру Фридриху".

Антон Павлович был новичком в Москве. Он жил вместе со своей семьей, приехавшей из Таганрога несколько пораньше, в доме 23 по Трубной улице. В то время на этом участке были два двухэтажных строения. Одно - полудеревянное, полукаменное, другое - полностью каменное. Оно дошло до наших дней. Правда, в довольно сильно измененном виде.

Именно здесь, в одном из самых жутких, трущобных районов Москвы, среди дешевых пивных и публичных домов и началась литературная карьера Антона Павловича. Разумеется, все это отразилось на его творчестве. Действие многих ранних рассказов происходит именно в этих кварталах. Например, уже упоминавшийся рассказ "Припадок".

"Письмо к ученому соседу" - памятник жизни деревенской. Однако же и в нем достаточно убогости. Чего стоят хотя бы измышления помещика о том, что человек не мог произойти от "обезьянских племен мартышек орангуташек", потому что в этом случае цыгане водили бы людей по ярмаркам и показывали бы за деньги. Или же мысли о том, что зимний день короче летнего потому что при охлаждении все тела сжимаются. В том числе и день.

Только со временем в чеховскую прозу вошли дамы с собачками и вишневые сады. А поначалу он описывал низкую и незавидную жизнь русского дна, которую мог наблюдать, что называется, не выходя из дома.

Впрочем, этот дом еще был роскошью для Чеховых. До этого семейство проживало в тесном подвале все на той же Трубной улице, но только в доме № 36. Мария Павловна, сестра Антона Павловича писала в мемуарах: "Вскоре мы переехали на новую, более просторную квартиру в доме Савицкого, на той же улице Грачевке, ближе к Трубной площади. Жить нам стало значительно легче. Помимо двух пансионеров, привезенных братом, у нас появился еще один - Николай Иванович Коробов. Особенных доходов они нашей семьи не давали, но благодаря им у нас появилась лучшая квартира и лучше стало наше питание. Четыре молодых жизнерадостных студента сразу внесли бодрую струю в жизнь семьи. Вновь в доме зазвучали смех и шутки, тон которым, как всегда, задавал Антон Павлович".

А брат Михаил добавлял: "С осени того же года мы все оптом переехали на другую квартиру по той же Грачевке, в дом Савицкого, на второй этаж, и разместились так: Зембулатов и Коробов - в одной комнате, Савельев - в другой, Николай, Антон и я - в третьей, мать и сестра - в четвертой, а пятая служила приемной для всех. Так как отец в это время жил у Гаврилова, то волею судеб его место в семье занял брат Антон и стал как бы за хозяина. Личность отца отошла на задний план. Воля Антона сделалась доминирующей. В нашей семье появились вдруг неизвестные мне дотоле резкие, отрывочные замечания: "Это неправда", "Нужно быть справедливым", "Не надо лгать" и так далее. Началась совместная работа по поднятию материального положения семьи. Работали все, кто как мог и умел. Я, например, должен был вставать каждый день в пять часов утра, идти под Сухаревку, покупать там на весь день харчи, возвращаться с ними домой и потом уже, напившись чаю, бежать в гимназию. Часто случалось, что я от этого опаздывал на уроки или приходил в гимназию весь окоченевший, как сосулька".

Впрочем, проживание в доме № 36 не было лишено своего рода колорита. Михаил Чехов вспоминал: "Мы… наняли себе помещение в подвальном этаже дома церкви святого Николая на Грачевки, в которой пахло сыростью, и через окна под потолком виднелись одни только пятки прохожих.

В эту-то квартиру и въехал к нам 8 августа 1879 года наш брат Антон, только что окончивший курс таганрогской гимназии и приехавший в Москву поступать в университет. Мы не видели его целых три года и с нетерпением ожидали его еще весной, тотчас по окончании экзаменов, но он приехал только в начале августа, задержавшись чем-то очень серьезным в Таганроге. Это серьезное состояло в том, что он хлопотал о стипендии по двадцати пяти рублей в месяц, которую учредило как раз перед тем Таганрогское городское управление для одного из своих уроженцев, отправляющихся получать высшее образование. Таким образом, он приехал в Москву не с пустыми руками; кроме того, зная стесненное положение нашей семьи, привез с собою еще двух нахлебников, своих товарищей по гимназии - В. И. Зембулатова и Д. Т. Савельева. Он приехал к нам раньше их, один, как раз в тот момент, когда я сидел за воротами и грелся на солнце. Я не узнал его. С извозчика слез высокий молодой человек в штатском, басивший. Увидев меня, он сказал:

- Здравствуйте, Михаил Павлович.

Только тогда я узнал, что это был мой брат Антон, и, взвизгнув от радости, побежал скорее вниз предупредить мать.

К нам вошел веселый молодой человек; все бросились к нему, начались объятия, лобзания, и меня послали тотчас же в Каретный ряд на телеграф, чтобы сообщить отцу в Замоскворечье о приезде Антона. Вскоре явились и Зембулатов с Савельевым, началось устройство помещения для приезжих, и я был точно в чаду. Затем гурьбой отправились смотреть Москву. Я был чичероне, водил гостей в Кремль, все им показывал, и все мы порядочно устали. Вечером пришел отец, мы ужинали в большой компании, и было так весело, как еще никогда.

На следующий день - новый сюрприз. Приехал какой-то человек из Вятки и привез с собою нежного, как девушка, сына. Откуда-то он узнал, что мы - порядочные люди, и вот решился просить мою мать взять в нахлебники его сына, тоже приехавшего в Москву поступать в университет. Это были очень богатые люди, квартира наша была убога и темна и помещалась в глубоком подвале, но отец так заботился о нравственности своего сына, что не обратил на это внимания и поместил его у нас. Этого молодого человека звали Николай Иванович Коробов. Он быстро сошелся с Антоном, и до самых последних дней оба они были близкими друзьями. Таким образом, в нашей тесной квартире появилось сразу четыре студента, и все - медики, связанные единством науки и в высокой степени лично порядочные. Наша жизнь сразу стала легче в материальном отношении. Конечно, прибылей с нахлебников не было никаких: мать брала с них крайне дешево и старалась кормить их досыта. Зато, несомненно, поправился и стал обильнее наш стол".

А еще раньше, до того, как поселиться в доме № 36 Чеховы остановились здесь же, рядышком с Грачевкой, в Даевом переулке, 29. Об этом адресе, их первом адресе в Москве Мария Чехова писала даже с какой-то теплотой: "Во дворе находился старенький деревянный флигель из двух квартир, в одной из них в трех маленьких комнатках жила наша семья. Позади этого флигель был чудесный старинный сад с тургеневской беседкой. Несколько лет назад я из любопытства, ради воспоминаний, посетила это место, но, увы - кроме хозяйского дома ничего не нашла… Вот в эту самую квартиру… и приехал на пасху соскучившийся по семье наш таганрогский гимназист А. П. Чехов".

Впрочем, скитания Чеховых в этом микрорайоне не ограничились тремя адресами. После дома № 29 по Даеву переулку, дома № 36 по Трубной улице и дома № 23 по Трубной улице были еще дом № 26-28 по Трубной улице и дом № 3 в Малом Головином переулке. Сам Антон Павлович обозначал свои координаты так: "Я живу в Головином переулке. Если глядеть со Сретенки, то на левой стороне. Большой нештукатуренный дом, третий со стороны Сретенки, средний звонок справа, бельэтаж, дверь направо, злая собачонка".

Впрочем, когда дело доходило до работы, становилось не до шуток. Писатель жаловался своему коллеге Лейкину: "Пишу при самых гнусных условиях. Передо мной моя нелитературная работа, хлопающая немилосердно по совести, в соседней комнате кричит детеныш приехавшего погостить родича, в другой комнате отец читает матери вслух "Запечатленного ангела". Кто-то завел шкатулку, и я слышу "Елену Прекрасную"… Хочется удрать на дачу, но уже час ночи. Для пишущего человека гнусней этой обстановки и придумать трудно что-либо другое. Постель моя занята приехавшим сродственником, который то и дело подходит ко мне и заводит речь о медицине. "У дочки, должно быть, резь в животе - оттого и кричит…" Я имею несчастье быть медиком, и нет того индивидуя, который не считал бы нужным "потолковать" со мной о медицине. Кому надоело толковать про медицину, тот заводит речь про литературу. А как же, в медицине и в литературе все разбираются!

Обстановка бесподобная. Браню себя, что не удрал на дачу, где, наверное, и выспался бы, и рассказ бы Вам написал, а главное - медицина и литература были бы оставлены в покое…

Ревет детиныш!!! Даю себе честное слово не иметь никогда детей".

Впрочем, последнюю квартиру Чехов занимал уже как знаменитость, привечал у себя прочих знаменитостей. В. А. Гиляровский писал о посиделках у Чехова: "Первые годы в Москве Чеховы жили бедно. Отец служил приказчиком у галантерейщика Гаврилова, Михаил Павлович и Мария Павловна учились еще в гимназии. Мы с женой часто бывали тогда у Чеховых, - они жили в маленькой квартире в Головином переулке, на Сретенке. Веселые это были вечера! Все, начиная с ужина, на который подавался почти всегда знаменитый таганрогский картофельный салат с зеленым луком и маслинами, выглядело очень скромно, ни карт, ни танцев никогда не бывало, но все было проникнуто какой-то особой теплотой, сердечностью и радушием. Чуть что похвалишь - на дорогу обязательно завернут в пакет, и отказываться нельзя. Как-то раз в пасхальные дни подали у Чеховых огромную пасху, и жена моя удивилась красоте формы и рисунка. И вот, когда мы собрались уходить, вручили нам большой, тяжелый сверток, который велели развернуть только дома. Оказалось, в свертке - великолепная старинная дубовая пасочница".

А первый визит самого Гиляровского в эту квартиру был колоритен, если не сказать, шикарен: "Однажды, еще в самые ранние годы нашего пребывания в Москве, брат Антон вернулся откуда-то домой и сказал:

- Мама, завтра придет ко мне некто Гиляровский. Хорошо бы его чем-нибудь угостить.

Приход Гиляровского пришелся как раз на воскресенье, и мать испекла пирог с капустой и приготовила водочки. Явился Гиляровский. Это был тогда еще молодой человек, среднего роста, необыкновенно могучий и коренастый, в высоких охотничьих сапогах. Жизнерадостностью от него так и прыскало во все стороны. Он сразу же стал с нами на "ты", предложил нам пощупать его железные мускулы на руках, свернул в трубочку копейку, свертел винтом чайную ложку, дал всем понюхать табаку, показал несколько изумительных фокусов на картах, рассказал много самых рискованных анекдотов и, оставив по себе недурное впечатление, ушел. С тех пор он стал бывать у нас и всякий раз вносил с собой какое-то особое оживление".


* * *

Кстати, бегство семьи Чеховых из Таганрога - настоящий детектив. Отец великого писателя был не особенно преуспевающим купцом. И не особо предприимчивым. Подчас совершающим вопиющие глупости. Вот, к примеру, такая история.

Однажды, например, Павел Егорович вошел в дом с озабоченным лицом и сообщил:

- Экая, подумаешь, беда: в баке с деревянным маслом нынче ночью крыса утонула.

- Тьфу, гадость какая, - ответила ему жена.

- А в баке масла более двадцати пудов. Забыли на ночь закрыть крышку - она, подлая, и попала. Пришли сегодня в лавку, а она и плавает сверху.

Жена ответила:

- Ты уж, пожалуйста, Павел Егорович, не отпускай этого масла нам для стола. Я его и в рот не возьму, и обедать не стану. Ты знаешь, как я брезглива.

Но инцидент на этом не закончился. Павел Егорович все размышлял, что делать с этим маслом. Выливать - вроде, жалко. Продавать после крысы - нечестно. Наконец выход был найден - нужно устроить над маслом публичный молебен, после чего пускать в ход. Посланец Чехова-отца ходил по домам постоянных покупателей и, в соответствии с его инструкциями, говорил:

- Кланялись вам Павел Егорович и просили пожаловать в воскресенье в лавку. Будет освящение деревянного масла.

- Что за освещение? - не понимал обыватель. - Какого масла?

- В масло дохлая крыса попала, - разъяснял посланец.

- И вы его продавать будете? - свирепел обыватель?

Вопреки здравому смыслу, освящение все-таки состоялось. Этот обряд довольно живо описал Александр Павлович Чехов: "О. Федор покосился на обстановку и в особенности на миску с маслом, облачился и начал служить молебен. Павел Егорович вместе с детьми пел и дирижировал важно и прочувственно… В конце молебна о. протоиерей прочел очистительную молитву, отломил кусочек хлеба, обмакнул в миску и съел с видимым отвращением. Освященное и очищенное масло торжественно вылили в бак и даже взболтали, а затем гостеприимный хозяин пригласил всех к закуске… По окончании торжества все разошлись и разъехались, и с этого момента, к величайшему удивлению и недоумению Павла Егоровича, торговля сразу упала, а на деревянное масло спрос прекратился совсем".

В 1869 году Павел Егорович снял на окраине города домик для магазинчика колониальных товаров. Там только-только отстроили железнодорожный вокзал, и он рассчитывал на приток покупателей, следующих со станции в центр. Но, как писал Александр Павлович Чехов, "с первых же дней оказалось, что расчет Павла Егоровича был создан на песке. Пассажир оказался неуловляемым и потянул с вокзала совсем в другую сторону".

В результате этих действий от долгов пришлось спасаться бегством. Павел Егорович даже побоялся сесть на поезд на вокзале (собственно, окончательно его и разорившем) - вдруг узнают и задержат. В поезд сел на следующей станции, до которой добирался чуть ли не изменив свою внешность.