Один неправильный диагноз

Казалось бы, судьба Сережи Боткина была предрешена. В семье его считали туповатым. Еще бы - к девяти годам он едва научился складывать слова из букв. Отец горевал: "Что с этим дураком делать? Остается одно - отдать его в солдаты".


Помогли старшие братья - они заметили, что Сережа не складывает, а постоянно пересчитывает свой алфавит. Предложили пригласить учителя математики, и - о, чудо! - у Сережи обнаружились весьма незаурядные задатки. Его определили в частный пансион. Стало понятно - ему суждено стать математиком. В пансионе Боткин был одним из лучших, и экзамены в московский университет его нисколько не пугали.

Удар последовал оттуда, откуда его никто не ждал. Николай Первый издает новый указ. Теперь в университет могут поступать только дворянские дети. Исключение - медицинский факультет. Что поделать - сын чаеторговца держит экзамены и зачисляется на первый курс. И сразу влюбляется в новый предмет - медицину. Как же это замечательно - разбираться в сложнейшем механизме под названием человек! И как легко дается эта дисциплина! Вот что значит, точная наука.

Но тогда уже Сергей Петрович понимал: что-то не так в российской медицине.

Боткин впоследствии писал: "Учившись в Московском университете с 1850 по 1855 годы, я был свидетелем тогдашнего направления целой медицинской школы. Большая часть наших профессоров училась в Германии и более или менее талантливо преподавала нам приобретенные ими знания; мы прилежно их слушали и по окончании курса считали себя готовыми врачами с готовыми ответами на каждый вопрос, представляющийся в практической жизни... Будущность наша уничтожалась нашей школой, которая, преподавая нам знания в форме катехизисных истин, не возбуждала в нас той пытливости, которая обусловливает дальнейшее развитие".

По окончании университета Боткин направляется в Крым, на войну. Тяготы бивуачного быта его не пугают - ведь именно на фронте, в санитарном отряде начинающий врач может получить наилучшую практику. Сергею Петровичу повезло - его непосредственным начальником становится знаменитый хирург Николай Пирогов. Николай Иванович становится его кумиром. Боткин понимает: смысл его жизни - только в хирургии.

Увы, сильная близорукость не позволила Сергею Петровичу стать хирургом. Может быть, и к лучшему - он выбрал терапию, которая и привела доктора Боткина к успеху. Но не все так просто - университетские познания явно не удовлетворяют молодого врача. Он едет на стажировку в Европу. Германия, Англия, Франция, Австрия.

Парижский профессор Тюссо огорошил Боткина в самом начале своей лекции. Он произнес: "Хотите, чтобы я представил Вам медицину в виде стройной научной теории? Так вот, ничего подобного вы здесь не услышите!"

Но вскоре Сергей Петрович понял: Тюссо прав. Медицина гораздо сложнее и многообразнее, чем любая известная точная дисциплина.

Боткин работает не покладая рук. На отдых и на развлечения не остается времени. Впрочем, наученный московским опытом, Сергей Петрович не берет на веру все, что преподают известнейшие европейские светила.

Боткин рассказывал в одном из писем: "Все праздники прошли для меня незаметно, потому что лекции продолжались, за исключением первых двух дней. До сих пор я вполне удовлетворен только лекциями Людвига, превосходящими всякое ожидание ясностью и полнотой изложения; лучшего физиолога мне еще не приходилось слышать; личность Людвига - самая милейшая, простота и любезность в общении поразительны. Оппольцер без сомнения отличный практик, но так часто грешит против науки, что все же его нельзя назвать хорошим клиницистом с полным смыслом этого слова. Соврать против химии, против патологической анатомии, даже против физиологии ему случается нередко... Гебра хорош страшным количеством материала, какой он представляет слушателям, но лекции Береншпрунга в тысячу раз научнее и дельнее, и я рад, что прослушал берлинского дерматолога, заклятого врага венского".

Все это не помешало молодому доктору в один из приездов в Москву страстно полюбить дочку простого чиновника Анастасию Крылову. Теперь у Боткина две страсти - Анастасия Александровна и медицина. Непонятно, какая сильнее.

Боткин признавался в письме к другу Н. Белоголовому: "Под нервным возбуждением ожидания писем от невесты, работы мои шли как по маслу, и почти каждая неделя давала мне результаты, из которых сообщаю тебе один, чрезвычайно важный... Мочевина растворяет человеческие и собачьи кровяные шарики, не производя на них, следовательно, того действия, как на лягушачьи, факт чрезвычайно важен для физиологии и патологии, я его буду исследовать дальше, делая опыты с инъекциями мочевины".

Свадьбу сыграли в Вене, в 1859 году - у Боткина не было времени лишний раз выбраться в Москву. Молодые сразу же отправились в свадебное путешествие - сначала на курорты Средней Германии, а затем на швейцарские курорты, потом Англия, Париж.


* * *

Естественно, маршрут выбрал сам Сергей Павлович, и непонятно, что же было для него важнее - отдых, оздоровительные процедуры, юная жена, или же профессиональное общение с курортными врачами. Похоже, что Анастасия Александровна вышла не за мужчину, а за всю русскую медицину.

Молодая супруга писала: "Он, право, сумасшедший. И во сне постоянно бредит медициною. На днях бужу, говорю, что пора вставать, а он отвечает: - "А-а, пора, а я думал, что, как теперь военное время, то взять бы одну ногу французскую, другую русскую и попробовать над ними мой электрический аппарат?.."

В 1860 году в Париже Боткин закончил свою диссертацию: "О всасывании жира в кишках". После этого он окончательно перебрался в Россию, но не в родную Москву, а в столичный Петербург. Познания и трудолюбие Сергея Петровича были оценены по заслугам: он моментально становится тайным советником и профессором медицины и возглавляет академическую терапевтическую клинику Санкт-Петербургской медико-хирургической академии. Правда, этому назначению предшествовал конфликт с предыдущим руководителем, доктором Шипулинским.

Н. Белоголовый вспоминал: "Между Боткиным и Шипулинским возникли недоразумения, так как студенты, видя превосходство первого, стали охотнее посещать его лекции, нежели лекции его патрона... Вскоре отношения испортились до невозможности, так что после нескольких диагностических "турниров" над постелью больных, в которых победа оставалась за молодым ученым, Шипулинский менее чем через год подал в отставку".

Тем не менее, Боткин и Шипулинский вскоре вновь сошлись.

Первым революционным шагом Боткина было учреждение клинической лаборатории. Поначалу он лично заведовал ею, а впоследствии лабораторию возглавил знаменитый физиолог Иван Павлов. Здесь проводились опыты над животными - на них опробовались новые лекарственные препараты, выяснялись причины патологических процессов в организме. Ввел в практику публичный прием приходящих больных (когда во время приема читались лекции для студентов и сотрудников Академии). Поменял кадровый состав.

Времени на досуг опять не оставалось. С. П. Боткин жаловался в письме брату Михаилу: "В продолжение недели мне нечего и думать о письме или о каком-нибудь постороннем занятии; вот мой будничный день: утром, как встал, идешь в клинику, читаешь около двух часов лекцию, затем докончишь визитацию, приходят амбулаторные больные, которые не дадут даже выкурить покойно сигары после лекции. Только что справишь больных, сядешь за работу в лаборатории, - и вот уже третий час, остается какой-нибудь час с небольшим до обеда, и этот час обыкновенно отдаешь городской практике, если таковая оказывается, что очень редко, особенно теперь, когда слава моя гремит по городу. В пятом часу возвращаешься домой порядком усталый, садишься за обед со своей семьей. Устал обыкновенно так, что едва ешь и думаешь с самого супа о том, как бы лечь спать; после целого часа отдыха начинаешь себя чувствовать человеком; по вечерам теперь в госпиталь не хожу, а, вставши с дивана, сажусь на полчасика за виолончель и затем сажусь за приготовку к лекции другого дня; работа прерывается небольшим антрактом на чай. До часа обыкновенно работаешь и, поужинавши, с наслаждением заваливаешься спать".

Виолончель, пожалуй что, была единственной досужей роскошью доктора Боткина. Он обожал музицировать, и в путешествиях возил с собой любимый инструмент. Доходило до смешного: как-то раз его встречали на вокзале в Франценсбаде, но увидев среди багажа футляр с виолончелью, решили, что ошиблись, и что это - всего-навсего малоизвестный странствующий музыкант. Торжественная встреча была сорвана.

Но виолончель - малое исключение. Практически все свое время Боткин уделял работе.

По мнению Боткина, главная беда врачей его эпохи состояла в отсутствии индивидуального подхода к пациенту. Врач видел только симптомы конкретной болезни - и более ничего. Считалось, что если определенное лекарство помогло одному человеку, то обязательно поможет и другому. А оно не помогало. Но врач списывал все на случайность, на небрежность самого больного в соблюдении режима. Он считал, что сам все сделал правильно.

Боткин же видел ошибочность этого метода. И пытался понять, что же делать? Как изменить эту порочную практику?

Со временем Сергей Петрович выработал целое учение, состоящее из трех основных пунктов.

1. Ведущее значение развития болезни принадлежит нервной системе человека, в частности, психическому фактору. Нужно настроить больного на выздоровление.

2. Болезнь не поражает какой-либо определенный участок тела, а захватывает весь организм. Лечить нужно человека целиком.

3. Главную "ответственность" за появление и развитие болезни несет внешняя среда - от качества отдыха до взаимоотношений с родственниками.

Доктор утверждал: "Болезнь не есть нечто особенное, самостоятельное - она представляет обычные явления жизни при условиях, невыгодных организму, который или умирает, или в силу своей приспособляющейся способности... достигает... более или менее полного выздоровления, или же остается больным, сохраняя иногда способность передавать болезнь или расположение к ней своему потомству, что и обусловливает наследственность болезней".

Не удивительно, что Боткин очень быстро приобрел славу лучшего диагноста Петербурга. Правда, поначалу коллеги иронизировали над его диагнозами и назначениями - настолько они шли вразрез с устоявшейся практикой. Но больные неожиданно излечивались. А если нет, то вскрытие показывало правоту Сергея Петровича. И шутники довольно быстро успокоились.


* * *

В 1875 году в семейство Боткина пришла беда. От неожиданной и неизлечимой болезни умерла Анастасия Александровна. Она оставила после себя шестерых детей и чувство невосполнимой потери. Боткин начал жить холостяком. Некогда веселый, шумный дом сделался неуютен. Дети ходили как в воду опущенные. Гувернантки и няньки делали все, что могли, но не от них зависело вернуть в дом Боткина былое счастье.

Так проходит год. И Сергей Петрович не выдерживает - он предлагает руку и сердце Екатерине Алексеевне Мордвиновой, тоже вдове. Между ними не было пылкой любви - к союзу их толкнуло чувство одиночества. Этот брак строился скорее на взаимном уважении и понимании друг друга. И он тоже был по своему счастливым - в доме Боткина вновь появилась хозяйка, а вместе с ней пришло веселье и уют.

Сам же Сергей Петрович продолжал исследовать, практиковать, преподавать. Сам осмотр и назначения обычно удивляли пациентов. Но результат превосходил все ожидания.

Серафима Васильевна Павлова, жена физиолога Ивана Павлова рассказывала:

"- Осмотрев меня, Сергей Петрович прежде всего спросил, могу ли я уехать, - вспоминала медицинский осмотр Сергея Боткина жена известного физиолога Ивана Павлова. - Когда я сказала: "Ни в коем случае", то он ответил: "Ну не будем об этом говорить... Скажите, вы любите молоко?"

- Совсем не люблю и не пью.

- А все же мы будем пить молоко. Вы южанка, наверно, привыкли пить за обедом.

- Никогда. Ни капли.

- Однако мы будем пить. Играете ли вы в карты?

- Что вы, Сергей Петрович, никогда в жизни.

- Что же, будем играть. Читали ли вы Дюма или еще такую прекрасную вещь, как "Рокамболь"?

- Да что вы обо мне думаете, Сергей Петрович? Ведь я недавно кончила курсы, и мы не привыкли интересоваться такими пустяками".

Спустя три месяца Серафима Александровна выздоровела.


* * *

А здоровье самого Сергея Петровича постепенно ухудшалось. Тем не менее, в 1877 году он снова едет на войну - на сей раз на русско-турецкую. Боткин писал: "Вот уже шестой день наши нервы напряжены до предела. Сражение на Шипке не прекращается. Из вчерашней телеграммы узнали, что там вышли из строя еще 400 низших чинов и 30 офицеров. Рана Драгомирова очень тяжелая - раздроблен коленный сустав. Генерал Дерожинский убит... А ведь совсем недавно я видел его в Свиштове, свежим, румяным, казалось, такому бы жить еще десятки лет!"

Это уже был не тот начинающий доктор, который участвовал в Крымской кампании. На турецком фронте служил опытнейший диагност с мировым именем и уникальнейшим опытом. И, более того, вошедший в русскую литературу.

Ф. М. Достоевский, "Бобок": "- Вы говорите, сначала грудь, - мягко ввязался чиновник, как бы желая ободрить новичка.

- Да, грудь и мокрота, а потом вдруг нет мокроты и грудь, и дышать не могу... и знаете...

- Знаю, знаю. Но если грудь, вам бы скорее к Эку, а не к Шульпу.

- А я, знаете, все собирался к Боткину и вдруг...

- Ну, Боткин кусается, -- заметил генерал.

- Ах, нет, он совсем не кусается; я слышал, он такой внимательный и все предскажет вперед".

А вот Антон Павлович Чехов, "Из дневника помощника бухгалтера":

"Хочу с катаром к доктору Боткину сходить. Говорят, хорошо лечит".

Вернувшись в войны, Боткин вновь принялся за работу. На досуг выделялось лишь полчаса (виолончель). Да и по субботам делались исключения - к девяти часам вечера съезжались гости и начинались знаменитые в Санкт-Петербурге "боткинские субботние собрания".

Н. А. Белоголовый, вспоминал: "На этих субботах в течение тридцатилетнего их существования успел перебывать чуть ли не весь Петербург, ученый, литературный и артистический... Сам он (Боткин - АМ.), составляя центральную фигуру собрания, был весьма гостеприимный и милый хозяин, с сердечным радушием заботившийся только о том, чтобы никого не стеснять и всем доставить то удовольствие, которое получал сам от этого сборища более или менее близких ему лиц".

Остальное время посвящалось исключительно работе.

Все бы хорошо, но вот здоровье стремительно ухудшается. Участились приступы удушия. Они случались прямо в академии, за преподавательской кафедрой, и во время приема больных. Он подозревал, что дело в сердце, но гнал от себя эту мысль. Ведь при стенокардии действительно придется кардинально поменять образ жизни. Но это было неприемлемо для Боткина. От утешал себя тем, что слабость, полуобморочное состояние, одышка и удушия - проявления желчекаменной болезни.

В 1889 году болезнь стала совсем невыносимой. Сергей Петрович все таки принял решение - ехать на лечиться на курорт, во Францию. Там он и скончался - от приступа ишемической болезни, прожив всего 57 лет.

Это был единственный неправильный диагноз, поставленный доктором Боткиным.