Бенефис

Бенефис - самое сладостное слово для любого уважающего себя актера. Даже сладостнее, чам ангажемент. Это при том, что ангажемент позволяет на протяжении целого театрального сезона совершенно не заботиться о пропитании. А бенефис - всего два часа славы.
Но актер перестанет быть актером, если предпочтет банальную, обывательскую сытость двум часам, да хотя бы даже минуте чистой, рафинированной, безо всяких примесей славе.
Театровед В. Голицын писал: "Что касается Малого театра, то публику привлекали не столько самые произведения, сколько игра любимых и популярных артистов, что особенно видно было в то время, когда действовала так называемая бенефисная система. Бенефис такого любимого артиста - Шумского, Федотовой, Живокини - был чем-то вроде празднования именин. При первом появлении бенефицианта раздавался гром аплодисментов, подносились подарки, и он раскланивался порой в течение нескольких минут. Тогда никого не шокировало то, что, например, Шумский в образе царя Иоанна Грозного таким образом раскланивался, прервав действие и принимал из рук капельмейстера подношения в виде серебряного кубка или золотого портсигара. Обыкновенно к бенефису первых сюжетов ставилась какая-нибудь новинка, но это не было общим правилом уже по одному тому, что таких новинок не бывало много".
Любопытно описание бенефиса, сделанное Петром Боборыкиным в романе "Китай-город": "Плохо освещенная зала Малого театра пестрела публикой. Играли водевиль перед большой пьесой. В амфитеатре сидело больше женщин, чем мужчин. Все посетительницы бенефисов значились тут налицо. Верхняя скамья почти сплошь была занята дамами. Они оглядывали друг друга, надевали перчатки, наводили бинокли на бенуары и ложи бельэтажа. Две модных шляпки заставили всех обернуться, сначала на середину второй скамейки сверху, потом на правый конец верхней. У одной бенефисной щеголихи шляпка в виде большого блюда, обшитого атласом, сидела на затылке, покрытая белыми перьями; у другой - черная шляпка выдвигалась вперед, точно кузов. Из-под него выглядывала голова с огромными цыганскими глазами. Две круглых позолоченных булавки придерживали на волосах этот кузов. Пришли еще три пары, всегда появляющиеся в бенефисах: уже не первой молодости барыня и купчихи и при них молодые люди, ражие, с русыми и черными бородами, в цветных галстуках и кольцах.
Кресла к концу водевиля совсем наполнились. В первом ряду неизменно виднелись те же головы. Между ними всегда очутится какой-нибудь проезжий гусар или фигура помещика, иногда прямо с железной дороги. Он только что успел умыться и переодеться и купил билет у барышников за пятнадцать рублей. В бельэтаже и бенуарах не видно особенно изящных туалетов. Купеческие семьи сидят, дочери вперед, в розовых и голубых платьях, с румяными щеками и приплюснутыми носами. Второй ярус почти сплошь купеческий. В двух ложах даже женские головы, повязанные платками. Купоны набиты разным людом: приезжие небогатые дворянские семьи, жены учителей, мелких адвокатов, офицеров; есть и студенты. Одну ложу совсем расперли человек девять техников. Верхи - бенефисные: чуек и кацавеек очень мало, преобладает учащаяся молодежь".
Бенефис был и вправду параден. "Театральная газета" сообщала: "На бенефисе кордебалета не было почти ни одного смокинга в партере.
Все фраки и фраки.
Дамы поразительно одеваются, или вернее раздеваются в балете.
Спины совершенно голые и присутствовавшая в театре парижанка пришла в ужас от неустрашимости наших модниц.
На улице трещит мороз, а они выходят в холодный вестибюль полураздетые...
Любопытно, что чем менее красива женщина, тем больше она оголяется".
Всякий бенефис был выдающимся событием городской театральной жизни.

* * *
Не удивительно, что каждый истинный актер старался сделать свой триумф особенно запоминающимся. В частности, нижегородский актер Аким Никитин так образовался надвигающемуся бенефису, что пообещал прямо на сцене, при публике войти в клетку со львами. И даже настоял на том, чтобы этот рисковый трюк был обещан в афишах.
Да что там афиши - в преддверии праздника на ярмарочной площади было устроено невиданное шоу. За неделю до своего надвигающегося триумфа Аким Никитин в парчовом костюме боярина летал над обывателями в гондоле воздушного шара и раскидывал разноцветные листовки-анонсы.
Со львами проблем не возникло - в это время в городе гастролировал полковник Бонне, дрессировщик из Американских Штатов. С публикой, соответственно, тоже - весь год пришел посмотреть, как заморские кошки будут актеришку драть. В том, что они разорвут его в клочья, сомнения не было ни у кого. Аншлаг, таким образом, был обеспечен.
К счастью, все обошлось. Аким действительно влез в клетку, пробыл там несколько секунд и вернулся на свободу. Львы, поначалу опешившие от неожиданности (на что, собственно, и делался расчет) зарычали, заметались, стали набрасываться на прутья. Но было уже поздно.
Рев американских кошек потонул в зрительском реве. Аким же стоял, кланялся и думал нелегкую думу о своих земляках - то ли они так шумят от радости, то ли, наоборот, от огорчения, что не растерзали, деньги плачены зря.
А ведь случались и пренеприятные истории. В 1903 году газета "Московский листок" сообщала: "Бенефис г. Лебедева в "Аквариуме" закончился вчера печально. Бенефициант, певший Ленского, в сцене дуэли был сильно контужен пыжом в глаз. Вытребованный окулист констатировал весьма серьезное поранение зрачка, заставляющее опасаться за целостность зрения".
Неприятной неожиданностью завершился бенефис господина Аксенова в театре смоленского народного дома. Ставили пьесу "Ермак Тимофеевич". И, по словам репортера газеты "Русское слово", "во время действия Ермак - Аксенов обратился к стоявшим за кулисами рабочим с крайне неприличными ругательствами, разнесшимися почти по всему театру и приведшими публику, в особенности дам, в немалое смущение".
Увы, бенефис был настолько приятным событием, что некоторые бенефицианты не сдерживались и начинали его отмечать еще до начала спектакля.

* * *
Интересный ход придумал актер столичного Александрийского театра Петр Иванович Зубров. За пару недель до бенефиса он принялся активно распространять среди знакомых слухи - дескать, пьесу выбрали крамольную, в ней фигурируют высокие чины и после выступления вся труппа по этапу пойдет в Сибирь. Заинтригованная публика билеты разбирала хорошо, но Петр Иванович все же переусердствовал. Слух дошел до Охранного отделения, пьесу - которая, ясное дело, ничего особенного из себя не представляла - в последний момент запретили и бенефициант провалился.
Некоторые бенефисы вспоминали годами, если не десятилетиями. Таким, к примеру, был воронежский триумф великой Марии Ермоловой. Она прекрасно отыграла бенефис, рукоплесканий было море, но самое интересное ждало триумфаторшу уже на улице, перед театром. Один из особенно фанатичных поклонников, местный силач-семинарист, выпряг из ермоловского экипажа лошадь, сам впрягся в оглобли и повез любимую актрису в сторону ее отеля. Подскочили полицейские, принялись оттаскивать нарушителя, но тот лишь крикнул: "Брысь!", небрежно оттолкнул блюстителей порядка и продолжил свое путешествие с бесценным грузом.
А ведущий московский театральный критик Влас Михайлович Дорошевич описывал другой бенефис знаменитой актрисы: "Лет пять-шесть я не был в Москве и Малом театре и, приехав, попал на "Кина".
В бенефис премьера.
И Кин был плох, и плоха Анна Дэмби, и даже суфлеру Соломону, которому всегда аплодируют за то, что он очень хороший человек, никто не аплодировал.
Лениво ползло время.
Скучно было мне, где-то в последних рядах, с афишей в кармане, и надобности не было спросить у капельдинера бинокль.
Сидел и старался думать о чем-нибудь другом.
Вместо традиционного отрывка из "Гамлета", на сцене шел отрывок из "Ричарда III".
Вынесли гроб. Вышла вдова.
Какая-нибудь маленькая актриска, как всегда.
Хорошая фигура. Костюм. Лица не видно.
Слово... второе... третье...
- Ишь, маленькая, старается! Всерьез!
Первая фраза, вторая, третья.
Что такое?
Среди Воробьевых гор вырастает Монблан?
И так как я рецензент, то сердце мое моментально преисполнилось злостью.
- Как? Пигмеи! Карлики! Такой талант держать на выходах? Кто это? Как ее фамилия?
Я достал афишу.
Взглянул.
И чуть на весь театр не крикнул:
- Дурак!
Ермолова.
Мог ли я думать, предполагать, что из любезности к товарищу М. Н. Ермолова, сама М. Н. Ермолова, возьмет на себя роль выходной актрисы, явится на сцене произнести пять-шесть фраз!
Так я однажды взглянул прямо в лицо божеству".
Один архангелогородский театральный критик любил статьи о бенефисах сочинятьть в стихах. Вот, например, его отчет о бенефисе А. Л. Гарна, сыгравшего в сей памятный день Гамлета - безусловного лидера среди бенефисных ролей:

Висели старые кулисы.
Ходили сонные актрисы.
Один Гамлет за всех старался,
Но в трагики он не прорвался!

А в музее воздушно-десантных войск рядом с главным символом десанта - парашютом - лежит дореволюционная афиша, сообщающая о "прощальном бенефисе артиста Глеба Евгеньевича Глебова-Котельникова"
Мало кто знает, что легендарный изобретатель парашюта не только служил Мельпомене, но и снискал на этом поприще свои два часа славы.

* * *
В упомянутом уже Воронеже состоялся бенефис Владимира Давыдова. Он был прекрасный трагик, но в Воронеже ему пришлось подлаживаться под вкусы тамошнего зрителя. Сам Владимир Николаевич оценивал их так: "Воронежская публика в своих вкусах была очень единодушна… Все требовали веселых пьес и жутких душещипательных мелодрам. Поэтому Лаухин (в те времена содержащий театр - АМ.) строил репертуар на оперетке, водевиле и мелодраме. Серьезный репертуар почти отсутствовал. Критика бранила репертуар, указывая на то, что театр превращен в балаган, а публика всех возрастов и сословий валом валила на оперетку и совершенно игнорировала театр, когда давали "Грозу" или "Марию Стюарт"".
В свой бенефис он все же решил сделать исключение и поставить какую-нибудь из пьес модного в то время Александра Островского. Его, однако, стали дружно отговаривать - дескать, что же вы вздумали томить нас Островским? Ничего ж не соберете.
Тут только до Давыдова дошло, что воронежцы считают его исключительно водевильным актером - ничего серьезнее в том городе ему играть не доводилось.
А вот великий Пров Садовский с жанром прогадал. Он надумал выступить в свой бенефис в несвойственном для него амплуа - шекспировского короля Лира. Один из современников писал: "Появился Садовский. Его фигура, хотя и не атлетическая, как фигура Каратыгина, шла к роли. Его встретили громом рукоплесканий. Началось исполнение роли и чтение ее, произношение было замечательно по свой простоте. Но эта умно и просто произносимая речь была холодна, не согрета чувством, в ней недоставало пафоса, драматизма, и все исполнение роли короля Лира было монотонно, сухо, вяло и потому безжизненно. Полная неудача сопровождала первую попытку Садовского в драме".
Д. В. Григоровича, один из влиятельнейших театральных критиков своей эпохи вынес Прову Михайловичу суровый приговор: "ниже всякой критики".

* * *
Вошел в историю бенефис актера Императорских сцен Силы Николаевича Сандунова, состоявшийся в 1791 году. Предыстория у этого события была такая. Сила Николаевич влюбился в певицу Елизавету Уранову. Чувство оказалось взаимным. Но у красавицы Урановой было немало поклонников, в том числе один очень серьезный - гофмейстер, действительный тайный советник, римский граф и всесильный придворный Александр Андреевич Безбородко. Он пытался соблазнить Уранову, но получил решительный отказ - она была верна своему возлюбленному. Мстительный Безбородко рассердился и подговорил директоров придворного театра Храповицкого и Соймонова уволить Силу Сандунова.
Перед увольнением актеру назначили прощальный бенефис. Тут наступила его очередь интриговать. Он упросил автора бенефисной пьесы "Смех и горе", своего приятеля, поэта и драматурга Александра Клушина вставить туда обличительный текст, сообщающий зрителям об истинных причинах его ухода со сцены.
Перед заполненном залом Сила Сандунов продекламировал:

Где графы и бароны
В подарки тратят миллионы
И Силу - силою гнетут.

То есть в оригинале слово "сила", разумеется, было написано с маленькой буквы, но большинство зрителей было в курсе придворно-актерских интриг. Зал рукоплескал отважному актеру.
А на следующий день в Эмитажном театре шла постановка "Федула с детьми", с Елизаветой Урановой в одной из ролей. Тут уже наступила ее очередь. Глядя прямо на императрицу Екатерину Великую, она пропела:

Приезжал ко мне детина
Из Санкт-Питера сюда:
Он меня, красну девицу,
Подговаривал с собой,
Серебром меня дарил,
Он и золото сулил:

"Поезжай со мной, Дуняша,
Поезжай, - он говорил. -
Подарю тебя парчою
И на шею жемчугом;
Ты в деревне здесь крестьянка,
А там будешь госпожа:
И во всем этом уборе
Будешь вдвое пригожа!"

После чего упала на колени перед Екатериной и попросила защиты от назойливого царедворца.
В результате Безбородко был посрамлен, Сандунова оставили при императорской сцене, а впавшая в сентиментальность шестидесятидвухлетняя царица лично устроила свадьбу влюбленных работников сцены.

* * *
К бенефису готовились всем театром. Да что там театром - всем городом. Случалось, к этому событию какому-нибудь маститому драматургу заказывалась специальная пьеса. К примеру, в пензенском театре, в бенефис Марии Ивановны Свободиной-Барышевой давали новую пьесу актера и литератора Василия Далматова "Труд и капитал".
В Малом театре, в бенефис актера Михаила Щепкина состоялась премьера тургеневской комедии "Провинциалка". Иван Сергеевич писал Полине Виардо: "Вот уж точно, я ожидал чего угодно, но только не такого успеха! Вообразите себе, меня вызывали с такими неистовыми криками, что я наконец убежал совершенно растерянный, словно тысячи чертей гнались за мной, и мой брат сейчас рассказал мне, что шум продолжался добрую четверть часа и прекратился только тогда, когда Щепкин вышел и объявил, что меня нет в театре".
Чеховский "Дядя Ваня" еще до премьеры в Московском художественном театре сыгран был в городе Павловске, на бенефисе актера Дольского.
А его же "Вишневый сад" впервые был продемонстрирован любителям театра в харьковском бенефисе актрисы Веры Николаевны Ильнарской. "Публика с напряженным вниманием прослушала новую пьесу любимого писателя и дружно принимала бенефициантку," - сообщала пресса.
И лишь потом, в 1904 году в Московском художественном театре состоялась официальная премьера пьесы Антона Павловича Чехова "Вишневый сад".
Кстати, поначалу автор называл ее с ударением на первый слог в слове "вишневый" - то есть, сад, в котором растут вишни. Но впоследствии его собственное отношение к своему произведению поменялось, и сад стал "вишнёвым", с ударением на второй слог, то есть, имелся в виду уже цвет, а не ягода. Режиссер Константин Станиславский писал: ""Ви́шневый сад" - это деловой, коммерческий сад, приносящий доход. Такой сад нужен и теперь. Но "Вишнёвый сад" дохода не приносит, он хранит в себе и в своей цветущей белизне поэзию былой барской жизни... Жаль уничтожать его, а надо".
Главную роль - Раневской - сыграла Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, жена Антона Павловича. В роли Гаева был занят сам режиссер Станиславский. Впоследствии "Вишневый сад" станет классикой не только российской, но и мировой сцены, этот спектакль будет с успехом идти в Англии, Германии, Франции, Японии, Израиле, Италии, США и множестве других стран мира. Про бенефис Ильнарской, разумеется, никто уже не вспоминал.

* * *
Владимир Алексеевич Гиляровский - в 1920 году, уже маститый писатель, вовсю пожинающий плоды своей славы, обращался в стихах к одному из московских цирковых клоунов:

Полсотни лет тому назад
Я был в афишах Алексисом.
Почтен был даже бенефисом…

Слава первого московского газетчика отчетливо меркла перед славой бенефицианта, осенившей Владимира Алексеевича в далеком 1870 году. Это произошло в городе Пензе, где он подвизался на городской сцене под псевдонимом В. А. Сологуб. Во время подготовки бенефиса произошел один занятный случай. По традиции перед спектаклем сам бенефициант обходил дома наиболее почетных (и, соответственно, богатых) обывателей и предлагал им "выкупить билетик". Отправился в такое путешествие и Гиляровский. Несколько адресов было объезжено впустую - хозяева не изъявили желания приобщиться к прекрасному в лице В. Сологуба. Первым из согласившихся был пензенский водочный заводчик Эмиль Майергольд. Он первым делом угостил Владимира Алексеевича "Углевкой" - водкой с собственного конвейера. А затем купил пару билетов и притом оказался от сдачи.
"Никакой сдачи, - торжественно заявил Майергольд, - У нас по-русски говорят: почин сдачи не дает. На счастье!"
Больше того, водочник вдохновился настолько, что лично отправился вместе с Гиляровским продавать оставшиеся у него билеты.
С этого дня за Майергольдом закрепилась слава "счастливого зрителя". То есть зрителя, приносящего счастья будущим бенефициантам. Все они начинали объезд именно с роскошного дома Эмиля Федоровича. Гиляровский давно уже превратился из В. А. Сологуба в Дядю Гиляя, блистал под этим псевдонимом на страницах московских газет, а пензенские актеры все продолжали и продолжали ездить к водочнику "за почином". И тот их никогда не подводил.
Не удивительно, что восьмой сын Эмиля Федоровича Карл Казимир Теодор Майергольд вошел в историю как Всеволод Эмильевич Мейерхольд, великий режиссер и автор уникальной актерской системы под названием "биомеханика.

* * *
Бенефис, ясное дело, следовало заслужить. Многие актеры отдавали сцене целые десятилетия, но так и покидали подмостки, ни разу не понежившись в горячих лучах бенефициантской славы. Другим же везло - бенефис на них падал как будто с небес, в самом начале карьеры. В число подобных баловней судьбы попал великий бас Федор Шаляпин. Только он в то время был не знаменитостью, а начинающим актеришкой, совсем юнцом.
Федор Иванович писал в книге воспоминаний "Страницы из моей жизни": "Недели за две до "прощеного воскресенья" Семенов-Самарский сказал мне:
- Вы, Шаляпин, были очень полезным членом труппы, и мне хотелось бы поблагодарить вас. Поэтому я хочу предложить вам бенефис.
Я чуть не ахнул.
- Как бенефис?
- Так. Выбирайте пьесу, и в воскресенье утром мы ее поставим. Вы получите часть сбора.
К концу сезона у меня развилась храбрость, вероятно, граничащая с нахальством. У меня уже давно таилась в душе мечта спеть Неизвестного в "Аскольдовой могиле" - роль, которую всегда пел сам Семенов-Самарский. Я сказал ему:
- Мне бы хотелось сыграть в "Аскольдовой могиле".
- Кого?
- Неизвестного…
- Эге! Ну, что же! Вы знаете роль?
- Не совсем! Выучу!
- Играйте Неизвестного!
В "прощеное воскресенье" я приклеил себе черную бороду, надел азям, подпоясался красным кушаком и вышел на сцену с веслом в руке".
Шаляпин получил за это выступление 50 рублей - сборы от публики, серебряные часы - подарок кого-то из зрителей и еще 30 рублей дополнительно. Подобного богатства у вчрашнего казанского мальчишки не было еще ни разу, ведь с момента первого выхода бенефицианта на подмостки прошло всего четыре с половиной месяца.

* * *
Надо сказать, Шаляпину невероятно повезло, ведь вожделенный бенефис давался далеко не каждому. Показательна заметка, опубликованная в 1910 году в "Петроградской газете": "М. Ф. Кшесинская должна справить осенью двадцатилетие своей службы на казенной сцене и получить наградной бенефис. Однако, возник, по слухам, вопрос, надо ли ей назначать бенефис, потому что она покинула службу ранее срока, а танцует по контракту в качестве гастролерши. Не все ли равно, служит артистка или не служит, если она танцует двадцать лет, то, конечно, должна получить бенефис".
Даже близость к Императорскому дому не давала никаких гарантий.

* * *
Впрочем, часы, подаренные юному Шаляпину - так, мелочь. Антрепренер Сергей Иванович Зимин писал в своих воспоминаниях: "Прежде артистам в моде было подносить и ценности, и цветы. Сам я для поощрения занимался этим и нередко подносил своему любимому Васе Дамаеву шкатулочки с золотыми, но часто и друзья и поклонники артистов, особенно в бенефисы, стремились оказать внимание обожаемому артисту, и нередко сцена превращалась в цветущий сад с букетами, корзинами и среди них ценными подношениями и картинами. Часто и теперь на выдающихся событиях... в деятельности больших мастеров-солистов бывает это. Причем это делается еще помпезнее, с подмостками, на которых стоят нарядные делегации, с верха выводят юбиляра, приветствуемого окружающими на сцене и овациями всего зрительного зала... Ранее подарки были и на рядовых артистов, передавали их со сцены, иногда даже после арии, кидали букеты и забрасывали цветами…
Помню в театре были подношения, когда из букета вылетали голуби, дарили чудных сибирских и ангорских котят, красивых маленьких собачек с чудесными лентами и даже белых мышек. Конечно, подношения в виде громадного собольего горжета или горностая тоже случались нередко, и любители подходили к барьеру у оркестра и ловили капельдинеров и рабочих сцены, чтоб узнать: от какой фирмы - от Михайлова или от Рогашкина или Ежикова этот подарок?"
Запомнился московским театралам бенефис антрепренера Ш. Омона, посвященный двенадцатилетию его деятельности на этом поприще. Он проходил в роскошном зале "Олимпия" (там в наши дни находится Театр имени Моссовета) и бенефициант, помимо многочисленных лавровых венков, под тяжестью которых прогибалась его шея, получил несколько килограммов всевозможных золотых изделий, множество бриллиантов и уйму столовых сервизов из серебра.
Пресса не оставила вниманием бенефис актрисы Тамары-Грузинской, состоявшийся в 1902 году: "Вчера в театре Омона шумно справляла свой бенефис г-жа Тамара, щегольнув в "Цыганских песнях" и прочувствованным исполнением романсов, и умопомрачительным туалетом. Успех был большой, а подношений еще больше. Двенадцать корзин с цветами, целая оранжерея. И на одной, среди поэзии роз и орхидей - презренная, но ценная проза: 12 выигрышных билетов".
Балерина Ольга Преображенская, выступая в бенефисе в 1901 году получила в числе прочих подношений серебряный ларец, в котором была вложена рента размером в 2 500 рублей. Ларец сопровождал букет цветов, обвитый лентой с именами 62-х поклонников - ренту подарили вскладчину.
Газета же "Раннее утро" как-то разразилась коротенькой заметкой с пафосным заголовком "У рампы": "Третьего дня известная опереточная артистка Ш. получила в свой бенефис кулон, стоящий 22 000 руб.
Характерно, что поклонником таланта опереточной примадонны оказался на этот раз гуртовщик С.".
Актриса Миликетти, снявшаяся в 1904 году для довольно смелого по тому времени альбома "Русские красавицы" (приложение к третьесортной московской газете "Русский листок"), получила в свой законный бенефис "шесть ящиков серебра, добрый десяток корзин и букетов и еще разные вещи".
Щедрость дарителей, как и фантазия, не знала границ. И фантазия - тоже. Пожилому уже господину Осипову, басу антрепризы Зимина на прощальный бенефис преподнесли небольшой медный колокол с надписью: "Главному звонарю-пономарю - от маленьких звонарей-пономарей".
Шаляпину подносят полностью серебряный венок.
Другому, менее известному актеру дарят медный жбан.
Правда, "Петроградская газета" сообщала в 1909 году: "Вчера в Аквариуме г-жа Лиана де Вриес справляла свой бенефис. Любопытны были бенефисные подношения характеризующие современных "театралов". Бенефициантке понесены были серебряные вики и ножи. Бриллианты уступают свое "бенефисное амплуа" скромному серебру.
А в 1910 году та же газета сокрушалась: "Артистам стали делать довольно неприятные подношения в бенефисы. На днях одному опереточному премьеру, вероятно в отместку за что-нибудь, поднесли в бенефис... веник.
Прежде подносили венки - теперь веники. Разница в одной букве, но разница весьма злая и оскорбительная.
Артисту не следует огорчаться, потому что самые выдающиеся артисты получали неприятные подарки.
Патти однажды поднесли вставную челюсть, а Саре Бернар - средство вернуть молодость".
Прошло еще два года, и все та же "Петроградская газета" поделилась наблюдением: "Артисты и артистки поменялись ролями. На днях я писал, что одному артисту поднесли в бенефис 32 фунта конфект.
Вчера мне сообщили. что В. А. Мичуриной поднесено в бенефис четыре портсигара.
"Все у нас наоборот", как поется в каких-то куплетах".
Но знаменитые актеры продолжали собирать в свой бенефис богатый урожай.

* * *
А Шаляпин, как известно, сделал на сцене головокружительную карьеру, его бенефисы следовали один за другим, подношения уже не ограничивались простенькими часами, а проблемы вставали совершенно иные. Федор Иванович писал: "Вспоминается мне такой замечательный случай. В московском Большом театре был объявлен мой бенефис. Мои бенефисы всегда публику привлекали, заботиться о продаже билетов, разумеется, мне не было никакой надобности. Продавалось все до последнего места. Но вот мне стало известно, что на предыдущий мой бенефис барышники скупили огромное количество мест и продавали их публике по бешеным ценам, распродав, однако, все билеты. Стало мне досадно, что мой бенефисный спектакль оказывается, таким образом, недоступным публике со скромными средствами, главным образом - московской интеллигенции. И вот что я делаю: помещаю в газетах объявление, что билеты на бенефис можно получить у меня непосредственно в моей квартире. Хлопотно это было и утомительно, но я никогда не ленюсь, когда считаю какое-нибудь действие нужным и справедливым. Мне же очень хотелось доставить удовольствие небогатой интеллигенции. Что же, вы думаете, об этом написали в газетах?
- Шаляпин открыл лавочку!.."
Подсчитывать доходы Федора Ивановича с бенефисов было одним из излюбленных занятий театральной общественности. Еженедельная газета "Новости дня" писала в 1904 году: "Бенефис Ф. И. Шаляпина дал бенефицианту около 15-и тыс. руб. чистых. Надо заметить, что, по условиям бенефиса, дирекция получает чистый сбор по номинальным ценам, а г. Шаляпин получает лишь разницу между номинальной ценой билета и возвышенной".
А вот и отчет о другом бенефисе Шаляпина, случившемся двумя годами раньше:
"Итак, свершилось!
Столь нетерпеливо ожидавшийся, вызывавший столько самых разнообразных толков и предварительных инцидентов бенефис Ф.И.Шаляпина, наконец, вчера состоялся... Театр, конечно, переполнен, именно переполнен, потому что в каждой ложе сидело по три-четыре человека сверх комплекта: надо же было оправдать высокую цену. Валовой сбор достигал 18 000, и на долю бенефицианта очистится 15 000 руб. Куш внушительный. В ложах - море белых туалетов, масса фраков. Публика нарядна, но состав ее исключительный; преобладает плутократия и притом такая, которую на премьерах и на театральных торжествах обыкновенно не встречаешь. На бенефис по необычайным ценам тронулась та публика, которая обыкновенно сидит на денежных сундуках и ходит только на чрезвычайные события, когда ложа стоит двести целковых и не всякий может ее купить. Эта публика сияла не от удовольствия, что находится в театре, а от самодовольного сознания, что она может платить такие цены. Это - своего рода спорт, и гениальный артист оказался весьма проницательным психологом: он понял психологию людей, владеющих миллионами, и знал чем их взять. В театре, куда не посмотри сидели миллионы. Но была и горсточка интеллигенции, были люди всех свободных профессий. Между прочим, в одной из лож сидели Горький, Скиталец и Андреев. Были сценические деятели, приехавшие специально из Петербурга; были в публике проф. В. О. Ключевский, прис. пов. Н. П. Крабичевский и другие интересные люди".
Здесь репортера также больше увлекало не мастерство певца, а его запредельные доходы.

* * *
Лишь немногие баловни судьбы относились к своим бенефисам равнодушно, а иной раз и пренебрежительно. К числу таких небожителей, в частности, принадлежал Иоганн Штраус (в России его чаще называли Иван Страус), признанный король вальсов и мировая знаменитость первого разбора. Он на протяжении нескольких сезонов играл в Павловске, на тамошнем вокзале. В то время - в середине позапрошлого столетия - это считалось очень статусно.
Так вот, по свидетельству одного из современников, Страус в день назначенного собственного бенефиса вообще не вышел к зрителям. "Публика требовала бенефицианта, который, как уверяли, может быть и несправедливо, пошел по случаю своего праздника пить пиво. Наконец он явился и начались танцы, самые оригинальные, присутствующие повеселели, все оживились. Но вдруг г. Штраус опять, видимо, захотел выпить пива и исчез, а вместо его явился управлять оркестром один из скрипачей".
Закончилось все плохо. Публика, будучи оскорбленной в самых лучших чувствах и, что более существенно, заплатившая за билеты огромные деньги, принялась скандалить, крушить мебель, нотные пюпитры, перебила окна, привела в полнейшую негодность пару-тройку скрипок. Любопытно, что "крайним" назначили павловского полицмейстера, который помещен был под арест "за допущение беспорядков". Самому Страусу все сошло с рук.
В конце концов Страус уехал на родину (где ему впоследствии установили памятник из чистого золота). Здешние же вокзальные концерты долго еще эксплуатировали полюбившийся павловским жителям, а большей частью дачникам, репертуар. Вот, к примеру, одна из газетных заметок: "Царскосельская железная дорога. Павловский вокзал. В пятницу, 10 августа… в бенефис капельмейстера Г. Лангенбаха имеет быть Большой музыкальный вечер, составленный только из произведений композиторов Штрауса-отца и сыновей Иоганна, Иосифа и Эдуарда… В сумерки в саду вокзала при благоприятной погоде зажжется полная газовая иллюминация вместе с электрическим освещением по системе Яблочкова".

* * *
Конечно, бенефис чаще всего устраивали в честь актеров. Скрипач, музыкант - это редкость. Но в то же время и не исключительный случай. Таганрогская пресса, случалось, писала: ""Говорят, что в непродолжительном времени в городском саду состоится бенефис в пользу оркестра. В течение настоящего сезона оркестр г. Молла доставлял так много эстетических наслаждений публике, что, надо полагать, последняя с удовольствием посетит предполагаемый бенефис".
Да что там музыканты - в 1886 году Владимир Гиляровский писал в одной из своих многочисленных театральных заметок: "22 сентября, в Большом императорском театре, в бенефис декоратора и машиниста театра К. Ф. Вальца, шел "Демон". Театр был совершенно полон, и сбор по возвышенным ценам достиг около семи с половиной тысяч рублей. Бенефицианту поднесено несколько адресов, масса подарков и венков. М. Н. Климентовой, исполнявшей роль Тамары, поднесен роскошный букет из живых цветов. Бенефициант, дирижировавший оркестром А. Г. Рубинштейн и участвующие были вызваны много раз...
А. Г. Рубинштейн уехал вчера, 23-го, в Одессу, откуда он отправится за границу... А. Г. Рубинштейн остался очень доволен исполнением "Демона" в спектакле 22 сентября. Действительно, все исполнители сделали все для них возможное, хоры были, превосходны, оркестр также".
"Петербургский листок" сообщал своим читателям о бенефисе дрессировщика В. Дурова: "Интересный, эффектные гастроли всеобщего любимца-сатирика В. Л. Дурова привлекают в цирк "Модерн" массу праздничной публики.
Неистощимый запас новинок в репертуаре В. Л. Дурова усиливает интерес его разнообразных представлений.
Каждый вечерний спектакль привлекает полный цирк любителей взглянуть на оригинальный представления В. Л. Дурова и его громадного зверинца великолепно выдрессированных зверей и птиц.
Необыкновенным успехом пользуются последние новинки "свинские качели" и "крысиные представления", в которых дрессированная крысы делают громаднее прыжки, летают на аэроплане и проделывают самые невероятные трюки.
На утренних "детских" спектаклях, В. Л. Дуров показывает эффектные "звериные" пантомимы: "Парикмахер слонов", "Тревога" и проч.
Во вторник, 8-го января, состоится большой gala-спектакль в бенефис В. Л. Дурова. На этом спектакле Дуров покажет несколько "сюрпризных" номеров, в том числе борьба "Ваньки-встаньки" с подобным ему карликом-татарином".
Смоленская пресса однажды писала: "Сегодня в цирке "Эрмитаж" состоится бенефис директора цирка А. И. Охотницкого. Бенефициант, между прочим, будет стрелять одновременно по двум целям в разных направлениях".
А в 1914 году газета "Московская копейка" написала еще об одном нетрадиционном бенефисе, устроенном еще более необычным артистом. Заметка называлась "Бенефис Пуаре": "Вчера Пуаре превзошел самого себя: он решил поразить зрителей безумной смелостью полетов. Одна эволюция сменялась другой, еще более опасной, с невероятной быстротой.
Полеты начались около 6 ч. вечера. Пуаре взметнувшись с разбегу в высь, - на ходу начал проделывать свои трюки. На расстоянии каких-нибудь 30 метров над землей он упал на крыло и перевернулся в воздухе.
Закончил полеты Пауре замечательно эффектно. Поднявшись на высоту 1000 мет. - он спустился крутой спиралью, с остановившимся мотором, вплотную к земле, несколько минут несся па расстоянии нескольких аршин от земли, а затем снова взмылся в небо, в упор пошел к публике, долетел до беседки, обогнул шпиль почти, касаясь крыльями флагов и сразу приземлился.
Публика пришла в неистовый восторг; как сумасшедшие кинулись к аппарату, и охране стоило огромных усилий, чтобы оттеснить толпу от аэроплана.
Во время полетов из Бронниц прилетела воздушная эскадра. Спустившихся авиаторов встретили торжественно. Оркестр, когда аппараты приземлялись, играл марш.
Пуаре закончил день полетами с пассажирами".
Строгих ограничений бенефисной практике не существовало.

* * *
Справедливости ради заметим, что бенефис - не только вожделенный праздник, но и множество обязанностей, в том числе рутинных. Вот, к примеру, выдержка из правил таганрогского театра: "Бенефициант обязан представить новую от себя пьесу, которой как текст, так и музыка, обращается в собственность театра, ему же представляется право списать для себя копию. Выбор пьесы доставляется на волю бенефицианта, но не иначе как с дозволения и своевременного рассмотрения Дирекциею...
Никто из артистов не должен отказываться от назначенной ему роли в бенефисной пьесе в чью бы пользу бенефис не давался, лишь бы роль соответствовала амплуа. Всякое отрицательство от сего вменится актеру или актрисе в преступление и виновные подвергаются строгому взысканию".
А московскую балерину Аделину Джури как-то оштрафовали за то, что эта экзотическая дива каирского происхождения, будучи бенефицианткой и играя главную роль в русской сказке "Царь-Девица", нацепила на себя тунику несколько короче той, что ей вручили костюмеры. Впрочем, это обстоятельство не помешало ее головокружительной карьере, триумфом которой стало получение в 1945 году звания Заслуженного деятеля искусств РСФСР.
Иной раз хитрые антрепренеры пользовались тем, что в бенефис актеру позволялось многое, но если что-то шло не так, то он же и единолично отвечал за всевозможные накладки. Антрепренеры всячески подзуживали бенефициантов, провоцировали их на необычные, на грани страшного скандала, действия. Таким образом удавалось завлечь публику, ничем при этом не рискуя. Известен случай, как в Воронеже актриса Анна Любская в свой бенефис сыграла Гамлета. В результате Любскую зашикали и обсвистали, бенефис полностью провалился, но при этом сборы были замечательные - всем хотелось посмотреть на женщину - датского принца.
Но это, разумеется, было ничто в сравнении с нечеловеческим триумфом бенефицианта, пусть даже только ожидаемым.

* * *
Бенефис был явлением распространенным настолько, что с годами этим словом стали называть любое чествование людей искусства. В жизни того же Гиляровского помимо официального, пензенского бенефиса был еще один бенефис, полушуточный, которые ему устроили в день 25-летия литературной деятельности в литературном де кружке "Среда". Корреспондент "Русского слова" писал об очередном триумфе своего легендарного коллеги: "Тут было и перо, которым юбиляр написал свое первое произведение, первый литературный гонорар, стремя, которое служило юбиляру во время русско-турецкой кампании, трубка деда юбиляра и т. д.".
Гиляровский рассиропился, выпил до дна большой кружковский кубок пива и даже прочитал стихотворение-автобиографию:

Покаюсь: грешный человек -
Люблю кипучий, шумный век.
...И все с любовью, все с охотой.
Всем увлекаюсь, нервы рву
И с удовольствием живу.
Порой в элегии печальной
Я юности припомню дальней
И увлеченья и мечты...
И все храню запасы сил...
А я ли жизни не хватил,
Когда дрова в лесу пилил,
Тащил по Волге барки с хлебом,
Спал по ночлежкам, спал под небом,
Бродягой вольным в мире шлялся,
В боях турецких закалялся,
Храня предания отцов...
Все тот же я, в конце концов,
Всегда в заботе и труде
И отдыхаю на "Среде".

* * *
Последним же дореволюционным бенефисом был, по всей видимости, бенефис Александра Вертинского. Он вспоминал: "Я написал несколько новых песен, заказал себе новый костюм Пьеро - черный вместо белого, и Москва разукрасилась огромными афишами: "Бенефис Вертинского".
Билеты были распроданы за один час, и, хотя в этот день было три сеанса вместо двух, все же публика могла бы напомнить еще пять таких театров. Начался вечер. Москва буквально задарила меня! Все фойе было уставлено цветами и подарками. Большие настольные лампы с фигурами Пьеро, бронзовые письменные приборы, серебряные лавровые венки, духи, кольца-перстни с опалами и сапфирами, вышитые диванные подушки, гравюры, картины, шелковые пижамы, кашне, серебряные портсигары и пр., и пр. Подарки сдавались в контору театра, а цветы ставили в фойе прямо на пол, так что уже публике даже стоять было негде...
После бенефиса, в первом часу ночи, захватив с собой только те цветы, которые были посажены в ящиках: ландыши, гиацинты, розы, сирень в горшках, - я на трех извозчиках поехал домой, в Грузины. Подарки я оставил в театре, в конторе".
Пока актер ехал домой, произошел октябрьский переворот.

* * *
И, напоследок - одна романтичная история, описанная репортером газеты "Голос Вятки" и также имеющая самое прямое отношение к теме бенефисов.
"Харьковский купец И. И. Шмит увлекся опереточной актрисой Тамарой-Грузинской, начал вести веселую разгульную жизнь и в короткое время растратил почти все свое состояние - около 70 000 руб. Дела Шмита пришли в расстройство, и он был накануне разорения. Опереточная дива начала охладевать к Шмиту. Решив во что бы то ни стало возвратить к себе ее расположение, Шмит собрал последние деньги и в бенефис Грузинской поднес ей бриллиантовое колье, стоимостью в 10 000 руб. Это была его последняя жертва. Грузинская не пожелала больше продолжать знакомство со Шмитом и прогнала его. Бесприютный, голодный Шмит решил вернуть себе хотя бы часть своего имущества и, забравшись в квартиру Грузинской, украл подаренное ей им колье. Артистка заявила об этом харьковской полиции.
Шмит выехал из Харькова в Киев, а вслед за ним была послан в Киев телеграмма о задержании его. На днях И. И. Шмит был арестован на ст. Барышевке, м-к-в. ж. д. При нем найдено и колье. Арестованный Шмит впал в крайнее отчаяние, и все время пытался выброситься в окно вагона. В сопровождении жандармов Шмит отправлен в Харьков".
Дорогие театралы, не теряйте голову!