Плясуны из архива

Тяжелая громада РГБ (Российской государственной библиотеки, бывшей “Ленинки”) монументально настолько, что кажется, оно здесь было всегда. Тем не менее, на этом месте еще сравнительно недавно помещалось здание главного архива Министерства иностранных дел, одного из престижнейших учреждений дореволюционной Москвы.


Этот архив был с историей. Один из его сотрудников, А. Кошелев писал: "Архив прослыл сборищем блестящей московской молодежи и звание "архивного юноши" сделалось весьма почетным".

Все началось при Павле Первом. Дело в том, что в среде российского дворянства было издавна заведено с рождения отдавать детей в престижные полки. Парень еще под стол пешком ходил, а уже обладал приличным офицерским чином. Нужно это было для того, чтобы, когда придет момент действительно идти на службу, звание было бы таким высоким, чтобы вместо тягот и лишений службы получать одни лишь удовольствия.

Император же решил этому делу положить конец. Д. Н. Свербеев вспоминал: "Павел в первые дни своего царствования потребовал их списки, и сержантов гвардии, находившихся дома в отпуску, оказалась целая тысяча, если не более. Всем им было ведено явиться в Петербург на смотр императору. Можно себе представить великий страх батюшек и матушек, бабушек и мамушек вести грудных или ползающих детей на смотр Павлу. Государю доложили о такой невозможности, и он одним почерком пера всех их выключил, но в гражданскую службу долго еще записывали семилетних..."

Тогда заботливые папеньки и маменьки нашли выход из ситуации - они стали пристраивать своих любимых отпрысков в архив. Служба не пыльная и, кроме того - неплохой старт в дипломатической карьере.

Зачисление в архивисты было настоящим праздником, увы, доступным далеко не каждому. Писатель М. А. Дмитриев с восторгом вспоминал об этом: "Когда мать моя была еще очень молода и жила в Саратове, у ней была там приятельница Анна Петровна Левашова... Узнавши обо мне, т. е. о существовании сына ее молодой подруги, она вздумала оказать ей знак своей любви и памяти и записала меня в 1805 году марта 8-го в московский архив иностранной Коллегии, куда меня приняли архивариусом, чином 12-го класса. Вдруг получена была на почте маленькая шпажка и уведомление об этом от дяди. Все были в восторге и решили тотчас сшить мне мундир... У дяди Сергея Ивановича были пуговицы с гербом Лифляндской губернии; на первый случай сделали мне зеленый мундир с красным казимировым воротником и с этими пуговицами. Потом, когда получили известие о настоящей форме, сшили мне другой, с черным бархатным воротником и посеребренными пуговицами, который мне, однако, не так нравился, как прежний, потому что тот, с красным воротником, был похож на военный. Таким образом, по большим праздникам я ходил к обедне и щеголял дома в мундире. Потом именным указом от 24 февраля 1806 г. я был уволен в отпуск, "до окончания наук", как было сказано в указе, т.е. до окончания курса учения".

Не удивительно - Дмитриеву в это время было только девять лет.

Архив сразу же изменился до неузнаваемости. Один из его сотрудников. Ф. Вигель так описывал свое место работы: "По разным возрастам служивших в нем юношей и ребят можно было видеть в нем и университет, и гимназию, и приходское училище; он был вместе и канцелярия, и кунсткамера. Самая ранняя заря жизни встречалась в нем с поздним ее вечером; семидесятилетний надворный советник Иванов сидел близко от одиннадцатилетнего переводчика Васильцовского; манерные, раздушенные Евреиновы и Курбатовы писали вместе с Большаковыми и Щученковыми, которые сморкались в руку. Подле князя Гагарина и графа Мусина-Пушкина, молодых людей, принадлежавших к знатнейшим фамилиям в Москве, вы бы увидели Тархова, в старом фризовом сюртуке, того урода, который наделял нас работой и, во мзду своей снисходительности, выпрашивал у нас старое исподнее платье и камзолы".

Одних только князей Голицыных в те времена было четырнадцать персон.

Большинство "архивных юношей", конечно, не изобретала пороха. Все тот же Вигель сообщал: "По большей части все они, закоренелые москвичи, редко покидали обширное и великолепное гнездо свое и преспокойно тонут или потонули в безвестности. Ни высокими добродетелями они не блистали, ни постыдными пороками не запятнались; если имели некоторые странности, то общие своему времени и месту своего жительства".

А исключения можно было, что называется, пересчитать на пальцах.

Конечно, работы на всех не хватало. Ее приходилось выдумывать. Н. И. Тургенев писал: "Вчера был я в Архиве и занимался перетаскиванием столбцов из шкапов в сундуки. Какой вздор! Чем занимаются в Архиве; и еще Каменский сердится, зачем редко ездят... Там есть переводчики, которые не переводят, а переносят (старые столбцы). (Горчаков возил столбцы на рогожке!) Следовательно, из переводчиков делаются переносчиками или перевозчиками".

А еще время от времени в архиве проводилось что-то наподобие экзаменов. При том сотрудники были обязаны давать ответы, слово в слово соответствующие записанным в особом руководстве.

- Что есть история?

- История есть повествование прошедших достопамятностей.

- Каким образом история различается от летописи?

- Летопись показывает только, в котором году что случилось; история же, повествуя о делах, представляет вместе, с каким намерением и каким образом они произведены были.

И так далее.

А впрочем, многие сотрудники архива находили здесь свое призвание. А. И. Тургенев, например, писал: "Я опять роюсь в здешнем Архиве и живу с Екатериной II, Фридрихом II, Генрихом Прусским, Потемкиным, Безбородко, а еще какие сокровища! Какая свежая и блистательная история! Без сего Архива невозможно писать истории Екатерины, России, Европы. Сколько в нем истинных, сколько искренних причин и зародышей великих и важных происшествий XVIII столетия. Какая честь для дельцов того времени, и сколько апологий можно бы составить для важнейших дипломатических исторических вопросов!"

Таких специалистов было за уши не оторвать от стеллажей и папок.

Сотрудники архивов раздражали общество. Фаддей Булгарин дал им отповедь в своем романе "Иван Выжигин": "Чиновники, неслужащие в службе или матушкины сынки, т. е. задняя шеренга фаланги, покровительствуемой слепою фортуною. Из этих счастливцев большая часть не умеет прочесть Псалтыри, напечатанной славянскими буквами, хотя все они причислены в причт русских антиквариев. Их называют архивным юношеством. Это наши петиметры, фашьонебли, женихи всех невест, влюбленные во всех женщин, у которых только нос не на затылке и которые умеют произносить: oui и non. Они-то дают тон московской молодежи на гульбищах, в театре и гостиных. Этот разряд также доставляет Москве философов последнего покроя, у которых всего полно через край, кроме здравого смысла, низателей рифм и отчаянных судей словесности и наук".

Друг Пушкина С. Соболевский придумал для них звание "архивных юношей". Кличка прижилась, даже вошла в литературу. Тот же Пушкин вставил их в "Евгений Онегина":

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят

И про нее между собою

Неблагосклонно говорят.

А поэт В. Филимонов примечал:

Вот из архива плясуны,

Из Экспедиции кремлевской.

"Архивный юноша" сделался символом праздной богатой молодежи, все свое время проводящей на балах, лишь изредка наведываясь на свое место работы.

Упомянутый уже Дмитриев писал: "Поступив в начале 1811 года в пансион, я должен был в то же время явиться к младшему начальнику архива, Алексею Федоровичу Малиновскому, который по знакомству своему с моим дядей взялся сам представить меня главному начальнику архива Николаю Николаевичу Бантыш-Каменскому. Здесь была со мной неприятная история. В архиве было несколько сот юношей, записанных и ничего не делавших. С них только и требовалось, чтобы они изредка показывались в архиве; но некоторые уезжали из Москвы или просто по году и более не являлись. Таких обыкновенно отыскивал и ловил Малиновской и привозил их к старику Бантыш-Каменскому. Старик был глух; не слыша, что говорит Малиновской, и видя незнакомое лицо, он принял меня за одного из беглецов и начал бранить. Малиновской кричал ему на ухо, а он, не слушая, продолжал кричать: «Знаю, знаю! все они шмольники, только что шатаются! ну, пошел!» Малиновской после этого заключения, когда замолчал старик, растолковал ему наконец, кто я и что я в первый раз являюсь на службу. Старик улыбнулся, просиял своим добрым лицом и сказал: «Ну, извини, а я думал, что ты из наших беглецов!» Мне велено было всякий понедельник часу в 12-м являться в архив, куда, с позволения Антонского, я и ездил из пансиона".

Словом, "архивные юноши" явно не перетруждались.

В семидесятые решили выстроить для этого архива новенькое здание. Инициатором был высокопоставленный чиновник российского МИДа с чудесной фамилией Гамбургер, а в подрядчики был избран знаменитый Александр Пороховщиков. Покровительствовал же сам князь Горчаков, имперский канцлер. Гамбургер писал: "Горчаков дал мне возможность осуществить долго лелеемую мысль и сочувствием и содействием сохранил для потомства хартии нашей дипломатической истории, которые без перенесения их в новое помещение вероятно не только не были бы доступны для историков, но может быть и совсем бы пропали".

Один из современников писал: "Здание по внешности, башенками, своим обширным двором, своим превосходным входом, - словом, всею своею отделкою бросается в глаза каждому, и не мудрено, что приезжий - русский ли, или иностранец, осматривающий достопримечательности Москвы - непременно посетит эти палаты".

Удивительно, но факт - вход в столь серьезное учреждение был свободным.

Зато внутри все было далеко от идеала, и историк Петр Бартенев сокрушался: "В то время, как частные люди стали у нас заниматься своими старинными бумагами, государственное наше архивное богатство, Московский главный архив Министерства иностранных дел, в новом своем великолепном помещении на Воздвиженке подвергается страшной опасности, именно - гниению. Там уже не только сырость, но в помещении рукописей - туман от сырости. Обои уже гнили. Соловьев (известный российский историк С. М. Соловьев - АМ.) острит, утверждая, что последний том его истории никак не может быть сух. Так как он работал над ним в архиве".

Что поделаешь - архивные работники на радостях забыли, что новому зданию нужно просохнуть. Но впоследствии все, разумеется, наладилось.

* * *

А вскоре дому с башенками наступил конец. На его месте принялись возводить главную в стране библиотеку, а под ней, практически одновременно - станцию метро.

 
Подробнее о Воздвиженке и Арбате - в историческом путеводителе "Арбат. Прогулки по старой Москве".