Антрепренер и меценат

Мы помним великих актеров, режиссеров, драматургов. Даже некоторых театральных художников помним. А эти два столпа, на которых, собственно, и опиралась дореволюционная театральная жизнь, оказались незаслуженно забыты.
Одно время в театральном мире был популярен анекдот.
Приходит в провинциальный театр столичный актер - устраиваться в труппу. Важный вид, золотые часы на цепочке, солидный животик, обтянутый модным жилетом. Заходит в кабинет к антрепренеру. И говорит громким, густым басом, буквально чеканя каждое слово:
- Я - известный столичный актер Попин-Колокольников! Мои условия. Две главные роли в двух самых кассовых спектаклях театра. Номер "люкс" в лучшей гостинице города. Собственный выезд. Стол в лучшем ресторане с шампанским. Все это за счет театра. И жалования я требую 50 рублей золотом.
Антрепренер - невзрачный, плешивый мужчина, в потрепанном костюмчике - воротник усыпан перхотью, рукава - табачным пеплом. Поднимает воспаленные глаза от вороха бумаг. Близоруко щурится на актера сквозь покривившееся пенсне. И говорит с робостью в голосе:
- Ваше прибытие - для нас большая честь. Уверяю вас, мы высоко ценим ваш вклад в сокровищницу русского сценического искусства. Но, к сожалению, театр у нас маленький, провинциальный, возможности наши невелики. Мы вам можем предложить два выхода в неделю типа "кушать подано". Комнату без удобств в привокзальной гостинице. Три бутылки пива и две воблы в день. И жалование - 7 рублей серебром.
Попин-Колокольников, тем же густым, хорошо поставленным, сценическим голосом:
- Согласен!
Эти внешне невзрачные, вечно замотанные, смертельно уставшие от жизни люди были потрясающими гениями психологии. Виртуозно нажимая на слабые места актерского характера - в первую очередь, тщеславие и самолюбие - они творили истинные чудеса. Могли создать великолепнейшую труппу за гроши. Этот типаж еще не до конца оценен театральными историками.

* * *
Одним из известнейших антрепренеров был Сергей Зимин. Леонид Собинов писал: "Сергей Иванович Зимин, будучи в течение многих лет антрепренером русской оперы в Москве, растворился в искусстве и остался не оперным меценатом, а неутомимым работником единственного в России оперного дела, которое открывало двери всякому новому опыту в сфере оперного творчества, как нашему русскому, так и западному".
Вот мнение журналистов-современников: "Когда г. Зимин создавал свое дело, на него смотрели как на блажь богатого человека, разыгрывающего мецената и сорящего сотни тысяч. Зимин победил все предубеждения и победил исключительно бесспорными заслугами дела. Он создал прекрасное, хорошо обставленное предприятие, привлек в него рядом с двумя-тремя большими артистами много симпатичных дарований, которым он открыл дорогу, ранее для них закрытую. Он познакомил публику с целым рядом опер новейшего репертуара...
Он сумел поставить свою оперу с художественным вкусом и умением, проявляя всюду серьезное и совсем не любительское отношение к делу".
Сам же Зимин похвалялся: "Мастерские - свои - и ничего не бралось напрокат. Заново пошиты костюмы ко всем новым постановкам - все костюмы, отдельно на каждого из хора и сотрудника по фамилиям, по рисункам художников и под их наблюдением создавался новый колоссальный гардероб и бутафории. Во всем, конечно, был мой взгляд…"
Чтобы мастерские не простаивали зря, антрепренер охотно принимал сторонние заказы. Газетная реклама сообщала: "Костюмерная оперы С. И. Зимина. Принимаются заказы на костюмы. Прокат костюмов. Костюмы исполняются по эскизам художников оперы и под их личным наблюдением. Заказы принимаются как в конторе театра, так и в мастерской".
Он был истинным предпринимателем.
Самой же любимой москвичами была опера "Снегурочка". Газеты сообщали: "Эта поэтическая опера г. Римского-Корсакова не только старательно выучена и весьма прилежно поставлена, но для нее нашлись очень хорошие исполнители, в особенности в женском персонале".
А поэт Дон Аминадо писал: "Вот у Зимина, в театре Солодовникова, в декорациях Сапунова "Чио-Чио-Чио-сан" идет.
Не опера, а дорогая безделушка, из архивов выкопанная, сам маэстро Пуччини во дни молодости написал.
Рецензенты с ума сходят, одни превозносят, другие язвят, а маэстро афишу пятый месяц держит, и все аншлаг, аншлаг, аншлаг".

* * *
Своеобразен был антрепренер Федор Адамович Корш. Искусствовед Илья Шнейдер писал: "По традиции и по хозяйским расчетам самого Корша в его театре премьеры давались каждую пятницу. Такой небывалый производственный план, казалось бы, неизбежно должен был снизить художественный уровень спектаклей до минимума, что и случалось, но выручали два обстоятельства: если шла пьеса-однодневка, провалившаяся с треском в первую же пятницу, то ее тут же снимали с репертуара. Зато "Дети Ванюшина" Найденова или пьесы Якова Гордина "За океаном" и "Мирра Эфрос" шли годами с блестяще сыгравшимся актерским ансамблем. В исполнительском составе коршевского театра крылось второе обстоятельство, спасавшее постановки от обычной халтуры".
Другой же современник, С. Дурылин вспоминал: "Пресловутая "Madame Sans-Jene" В. Сарду - кокетливая прачка, пленившая самого Наполеона, прокричала грубым контральто Яворской на сцене театра Корша, и этот крик повторился всюду - на туалетном мыле, на духах, на бонбоньерках с карамелью, на папиросных коробках - всюду появилась "Мадам Сан-Жен". Появилась и шелковая материя "Сан-Жен" необычайной пестроты: основа красная, уток зеленый или основа синяя, уток желтый. Были модны дамские кофточки из этих "двуцветок". Отец находил материю безвкусной, смеялся над модой и, глядя на дочерей, иронически поздравлял их: "Надели на себя яичницу с луком".
Писал об этой антрепризе и Владимир Гиляровский: "Премьеры театра Корша переполнялись обыкновенно передовыми людьми; писатели, актеры и поклонники писателей и актеров, спортсмены, приезжие из провинции на бега, среднее купечество и их дамы - все люди, любящие вволю посмеяться или пустить слезу в "забирательной драме", лучшая публика для актера и автора. Аплодисменты вплоть до топания ногами и крики при вызовах "бис, бис" то и дело.
"Отколупнет ли крендель" Градов-Соколов, закатит ли глаза томная Рыбчинская, рявкнет ли Соловцов или, как в барабан, лупит себя по груди Рощин-Инсаров, улыбнется ли, рублем подарит наивная Мартынова - на все отзыв от всей души, с шумом и грохотом.
В антрактах купеческие сынки перед зеркалом в уборной репетируют жесты изящного Петипа.
Сам Федор Адамович Корш ныряет среди публики, улыбается и радуется полному сбору.
Как-то священник соседней с театром церкви пожаловался Коршу, что народ мало ходит в церковь. А Корш ему:
- Репертуарчик старенький у вас! У меня вот каждая пятница - новинка, и всегда полно...
Весел Корш, весела публика, веселы актеры, дебютантам - благодать: как ни играй, успех обязательно".

* * *
Ярким антрепренером был М. В. Лентовский, устраивавший впечатляющие и незабываемые праздники на московской окраине, в ныне не существующем саду "Эрмитаж". Юрий Бахрушин, сын создателя театрального музея, о нем вспоминал: "Как-то, сойдя вниз в музей, я застал отца показывающим музей какому-то кучеру. Гость был в лаковых сапогах бутылками, в темно-синей поддевке, подпоясанной кавказским поясом, а в руках держал дорогую меховую шапку с соболиным околышем, с которой ни на минуту не расставался. При ходьбе он звякал, как шпорами, множеством брелоков, болтавшихся у него на серебряной цепи на борту поддевки. Курчавая цыганская борода с сильной проседью, густые черные брови и пронзительный взгляд делали его лицо неприветливым и угрюмым. Знаменитый московский "маг и волшебник" М. В. Лентовский оставил во мне чувство какого-то необъяснимого страха".
Чехов иронизировал над внешностью Лентовского в рассказе под названием "Мамаша и г. Лентовский". В нем главная героиня, побывавшая в его саду, делилась впечатлениями: "Я очень счастлива! - продолжала мамаша. - Все нации видела. В особенности мне понравился один иностранец... Вообрази... Высокий, чрезвычайно статный, широкоплечий брюнет. От его черных глаз так и веет зноем юга! На нем длинная-предлинная хламида темно-синего цвета, живописно спускающаяся до самых пят. У плеч эта хламида стянута в красивые складки... О, эти иностранцы умеют одеваться! На голове красивая шапочка, на ногах ботфорты. А чего стоят брелоки! В руках его палка... Наверное, испанец.
- Мамаша, да ведь это Лентовский! — воскликнул я.
- Не может быть! Я за ним весь вечер проходила! Ни на кого не глядела, а только на него и смотрела! Не может быть! Он сел ужинать, и я все время стояла недалеко от стола и не отрывала от него глаз!".
Зато шоу Михаила Валентиновича пользовались популярностью невероятной. Станиславский так описывал "Эрмитаж" Лентовского: "Чего только не было в этом саду! Катание на лодках по пруду и невероятный по богатству и разнообразию водяной фейерверк со сражениями броненосцев и потоплением их, хождением по канату через пруд, водяные праздники с гондолами, иллюминированными лодками; купающиеся нимфы в пруду, балет на брегу и в воде. Много прогулок, таинственных беседок, дорожек с поэтическими скамейками на берегу пруда. Весь сад залит десятками, а может быть, и сотнями тысяч огней рефлекторов, щитов и иллюминационных шкаликов. Два театра… Шествия, военные оркестры, хоры цыган, русских песенников и проч.".
Влас Дорошевич тоже был в восторге: "Сказка, а не сад. Я видел все увеселительное, что есть в мире. Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке нет такого сказочного увеселительного сада". А Владимир Гиляровский посвятил ему целую книгу, которую так и назвал: "М. В. Лентовский".
Смерть этого антрепренера стала потрясением для всей Москвы. "Русское слово" писало: "Вчера хоронили М.В. Лентовского. Церковь Рождества в Столешниках, где было совершено отпевание, была убрана тропическими растениями, Отдать последний долг почившему собралось так много народа, что не только храм, но и церковный двор был переполнен.
За богослужением присутствовал московский губернатор флиг.-адъют. В. Ф. Джунковский… Из церкви похоронная процессия направилась к Малому театру; здесь была отслужена лития; затем лития была отслужена у Нового театра и у Солодовниковского. Погребение было совершено на Ваганьковском кладбище, близ артистических могил Соколова-Градова, Родона и других".

* * *
Гиляровский писал: "В конце шестидесятых, в начале семидесятых годов в Тамбове славился антрепренер Григорий Иванович Григорьев. Настоящая фамилия его была Аносов. Он был родом из воронежских купцов, но, еще будучи юношей, почувствовал "божественный ужас": бросил прилавок, родительский дом и пошел впроголодь странствовать с бродячей труппой, пока через много лет не получил наследство после родителей. К этому времени он уже играл первые роли резонеров и решил сам содержать театр. Сначала он стал во главе бродячей труппы, играл по казачьим станицам на Дону, на ярмарках, в уездных городках Тамбовской и Воронежской губернии, потом снял театр на зиму сначала в Урюпине и Борисоглебске, а затем в губернском Тамбове…
Он жил в большой квартире при своем театре, и его квартира была вечно уплотнена бродяжным актерским людом. Жили и в бельэтаже, и внизу, и даже в двух подвалах, где спали на пустых ящиках на соломе, иногда с поленом в головах. В одном из этих подвалов в 1875 году, великим постом, жил и я вместе с трагиком Волгиным-Кречетовым, поместившись на ящиках как раз под окном, лежавшим ниже уровня земли. "Переехал" я из этого подвала в соседний только потому, что рано утром свинья со двора продавила всю раму, которая с осколками стекла упала на мое ложе, а в разбитое окно к утру намело в подвал сугроб снега. Потом меня перевел наверх в свою комнату сын Г. И. Григорьева, Вася, помощник режиссер".
А вот воспоминания еще об одном деятеле, популярном исключительно в провинции - Павле Ананьевиче Соколове-Жамсоне. Он подвизался то в Орле, то в Ливнах, то в Ельце, бывал в Воронеже, Смоленске, Ревеле. Один из современников писал о нем: "Жамсон был исключением среди антрепренеров своего времени. Антрепризу содержал в полном порядке, всегда был в границах бюджета, дружил с актерами, аккуратно расплачивался с ними в конце сезона и на бирже появлялся с высоко поднятой головой".
Казалось бы, здесь перечислены вполне естественные для предпринимателя черты и качества. Однако же таких антрепренеров было очень мало, и Павел Ананьевич считался исключением.

* * *
А. Скляр в некогда популярной статье "Современный русский театр" писал об антрепренерах: "При обыкновенных условиях ему цена 200 руб. в месяц, а тут он насчитывает себе 200 руб. как представителю, 200 как режиссеру, да 200 как актеру. Вместе с ним первые марки получает жена или сожительница. Затем он гарантирует себе послеспектакльную оплату за костюмы и библиотеку в таких размерах, что сезонная выручка вдвое превышает действительную стоимость имущества. В качестве хозяина дела распорядитель свои деньги кладет в карман самым исправным образом, а лишь то, что остается, делится между товарищами".
К нему присоединялась газета "Астраханский листок": "Театры во всех городах, кроме столиц, находятся в руках спекулянтов, более заботящихся выручить проценты на растрачиваемый капитал, чем о высоких целях. Для этого у содержателя все фокусы в ходу… Содержатели никогда не считают себя оседлыми в губернском городе. Продержались года три, и их карьера кончена".
Но и этого мало. Тема вечная - антрепренер, сбежавший с кассой. И вот из города Ростова-на-Дону в редакцию "Русского слова" летит телеграмма от тамошнего контрагента: "Концерт Ван-Брандт едва не закончился скандалом. Ростовский антрепренер артистки Шестопалов во время концерта забрал кассу и бежал. По приказанию градоначальника он уже арестован полицмейстером, деньги отобраны".
В другой раз та же газета публикует сообщение: "Еще летний сезон в разгаре, а серия крахов уже началась.
Почин сделан кусковским садом "Гай", где антрепренеры Хмельницкий и Бельский не заплатили артистам жалованья за последний месяц. 
Один из антрепренеров, Бельский, даже скрылся".
""Малорусский антрепренер Иванов-Квитко, вторично обобрав труппу в Андижане, скрылся. Его примеру последовал в Коканде артист Императорских театров М. Петипа, который, бросив труппу и забрав залоги, ночью исчез"".
Молодые актеры кроют негодяев самыми последними словами. Артисты постарше относятся к таким историям более философски. Старый актер Николай Рыбаков поучает коллег: "Везде понастроили железных дорог, не заплатили денег в одном городе - иди в другой. По рельсам прямехонько! А прежде бывало. Не заплатили мне раз в Рыбинске, - я в Астрахань и пошел. Да чтоб с дороги не сбиться, все берегом Волги и шел. А ты карту России когда видал? Я видел раз. Так она, Волга-то матушка, такие вавилоны делает - испугаешься! А теперь то ли дело - железные дороги. Для актера удобство большое: идет прямо и смело, полверсты крюка не сделает!"
Всем очевидно, что честные антрепренеры становятся редкостью.

* * *
Среди антрепренеров, как ни странно, часто попадались женщины. Не удивительно, что это были волевые, сильные и, разумеется, стрессоустойчивые натуры. Про таких обычно говорили: "солдат в юбке". Иначе они просто бы не справились с такой работой.
Одна из них вошла в историю как первооткрывательница таланта Александра Вертинского. Это была Мария Александровна Арцыбушева, хозяйка Театра миниатюр в Мамоновском переулке. Сегодня здесь Театр юного зрителя.
Вертинский писал: "Марья Александровна была женщина энергичная и волевая, довольно резкая и не лишенная остроумия. Собрав кой-какую труппу, она держала театр, хотя сборы были плохие; актеров приличных не было, костюмов тоже, а о декорациях и думать нечего. В оркестре сидел меланхоличный пианист Попов и аккомпанировал кому угодно, по слуху. Он не выпускал трубки изо рта и ничему не удивлялся. Кроме того, Марья Александровна еще давала уроки балетного искусства. Ученицами ее были молодые, довольно талантливые балерины, не попавшие в Большой театр... Группа эта называлась "Частный балет".
Занимаясь у Марьи Александровны, молодые балерины выступали также и в ее театре - для практики.
Марья Александровна была грозная женщина, за словом в карман не лезла, и я лично боялся ее как огня".
Первый гонорар, полученный Вертинским у Марии Александровны - тарелка супа и парочка котлет. Для него это было существенно - денег не хватало даже на еду. Но в скором времени стало понятно, что этот тонкий юноша достоин большего.

* * *
Весьма своеобразной женщиной-антрепренером была Шкаморда. Гиляровский о ней вспоминал: "Родоначальницу халтурщиков я имел удовольствие знать лично. Это была особа неопределенных лет, без имени и отчества, бесшумно и таинственно появлявшаяся в сумерки на подъезде Артистического кружка (в Кружок ее не пускали), и тут, на лестнице, выуживала она тех, кто ей был нужен.
В своем рукавистом салопе и ушастом капоре она напоминала летучую мышь. Маленькая, юркая и беззубая.
Ее звали - Шкаморда.
Откуда такая фамилия? Она уверяла, что ее предок был Богдан Хмельницкий.
Как бы то ни было, а вместо нынешнего актерского термина "халтурить" в 1875 году в Москве существовал "шкамордить"…
В те времена великим постом было запрещено играть актерам… Только предприимчивая Шкаморда ухитрялась по уездным городам и подмосковным фабрикам… ставить сцены из пьес в костюмах. Она нанимала и возила актеров.
Крупнейшие артисты того времени ездили с ней в Серпухов, в Богородск, на фабрику Морозова, в Орехово-Зуево, в Коломну: и она хорошо зарабатывала и давала хорошо зарабатывать актерам.
Нуждающимся отдавала последний рубль, помогала больным артистам и порою сама голодала. Мне приходилось два раза ездить с нею в Коломну суфлировать, и она аккуратно платила по десяти рублей, кроме оплаты всех расходов".
Шкаморда на самом деле не была первопроходцем в этой области сценического искусства. Первым антрепренером, обошедшим постные запреты, стал Н. Е. Вильде, актер Малого театра. Он, задействуя свои нешуточные связи, добился разрешения "читать в костюмах сцены из пьес". Под это дело пьесы в Артистическом кружке, где подвизался Вильде, шли полностью, без купюр.
Но только Шкаморда не стала ограничиваться какой-либо одной сценической площадкой, а поставила подобный промысел на истинно промышленные рельсы.

* * *
И, конечно, все это великолепие не сдвинулось бы с места, если бы не меценаты - богатые люди, готовые вкладывать деньги в театр. Каждый раз рискуя - эти деньги могли запросто пропасть. И вероятность именно такого исхода была горадо выше, чем исхода противоположного. Ведь для успеха нужно было, чтобы счастливым образом сошлись все обстоятельства - все-все, без исключения. А для провала достаточно было, чтобы дала сбой всего лишь какая-нибудь шестеренка сложнейшей театральной махины. Только одна - подвел режиссерский талант, не в настроении главный актер, после месяца дождей вдруг вышло солнце, и все потенциальные зрители сразу уехали на дачу, антрепренер сбежал с кассой, в зале испортилось отопление - и все, деньги трачены зря. Гораздо надежнее было собирать картины как Павел Михайлович Третьяков или открывать больницы. Последнее - вовсе дело беспроигрышное. Кого-кого, а больных всегда будет с избытком.
Тем не менее энтузиасты находились.

* * *
Самым ярким театральным меценатом был, разумеется, Савва Морозов. Он полностью содержал Московский художественный театр. При том помогал ему не только деньгами, но и самым разнообразным театральным трудом - лично трудился там и костюмером, и бутафором и плотником. В своем загородном имении оборудовал экспериментальную мастерскую, где лично разрабатывал пиротехнику и световые эффекты для театра.
Константин Станиславский писал: "Несмотря на художественный успех театра, материальная сторона его шла неудовлетворительно. Дефицит рос с каждым месяцем. Запасный капитал был истрачен, и приходилось созывать пайщиков дела для того, чтобы просить их повторить свои взносы. К сожалению, большинству это оказалось не по средствам, и они, несмотря на горячее желание помочь театру, принуждены были отказаться. Момент был почти катастрофический для дела. Но и на этот раз добрая судьба позаботилась о нас, заблаговременно заготовив нам спасителя.
Дело в том, что еще в первый год существования театра на один из спектаклей "Федора" случайно заехал Савва Тимофеевич Морозов. Этому замечательному человеку суждено было сыграть в нашем театре важную и прекрасную роль мецената, умеющего не только приносить материальные жертвы искусству, но и служить ему со всей преданностью, без самолюбия, без ложной амбиции и личной выгоды.
Морозов просмотрел спектакль и решил, что нашему театру надо помочь. И вот теперь этому представился случай".
Меценат и сам не ожидал, что лично втянется в дела театра. Станиславский продолжал: "Савва Тимофеевич был трогателен своей бескорыстной преданностью искусству и желанием посильно помогать общему делу. Помню, например, такой случай: не ладилась последняя декорация в пьесе В. И. Немировича-Данченко "В мечтах", которая была уже объявлена на афише. За неимением времени переделать неудавшуюся декорацию пришлось исправлять ее. Для этого все режиссеры и их помощники общими усилиями искали среди театрального имущества разные вещи, чтобы украсить ими комнату и прикрыть недостатки. Савва Тимофеевич Морозов не отставал от нас. Мы любовались, глядя, как он, солидный, немолодой человек, лазил по лестнице, вешая драпировки, картины, или носил мебель, вещи и расстилал ковры. С трогательным увлечением он отдавался этой работе, и я еще нежнее любил его в те минуты…
Савва Тимофеевич Морозов не только поддержал нас материально, но и согрел нас теплотой своего отзывчивого сердца и ободрил энергией своей жизнерадостной натуры".
Именно на морозовские деньги было выстроено нынешнее здание театра в Камергерском переулке. Все было сделано по высшему разряду - и сцена, и сценическое оборудование, и актерские уборные, и помещения для зрителей. В этом же доме были предусмотрены квартиры для особенно ценных сотрудников.
На театре меценат не экономил.
Журналист Н. Рокшанский писал о Морозове: "С. Т. Морозов - тип московского крупного дельца. Небольшой, коренастый, плотно скроенный, подвижный, с быстро бегающими и постоянно точно смеющимися глазами, то "рубаха-парень", способный даже на шалость, то острожный, деловитый коммерсант-политик "себе на уме", который линию свою твердо знает и из нормы не выйдет - ни Боже мой!.. Образованный, энергичный, решительный, с большим запасом той чисто русской смекалки, которой щеголяют почти все даровитые русские дельцы...
В С. Т. Морозове чувствуется сила. И не сила денег только - нет! От Морозова миллионами не пахнет. Это просто даровитый русский делец с непомерной нравственной силищей".
По словам Максима Горького, "личные его потребности были весьма скромны, можно даже сказать, что по отношению к себе он был скуп, дома ходил в стоптанных туфлях, на улице я его видел в заплатанных ботинках".
Тот же Горький писал: "Когда я вижу Морозова за кулисами театра, в пыли и трепете за успех пьесы - я ему готов простить все его фабрики, - в чем он впрочем не нуждается, - я его люблю, ибо он бескорыстно любит искусство, что я почти осязаю в его мужицкой, купеческой, стяжательной душе".
Увы, незадолго до смерти у Саввы Тимофеевича начались проблемы со здоровьем. Не с физическим - с душевным. Горький писал: "Как-то осенью, дождливым днем, он сидел у меня в комнате гостиницы "Княжий двор", молча пил крепкий чай и назойливо стучал пальцами по столу…
- Что с тобой? - спросил я.
- Сплю плохо, - неохотно ответил Савва, сморщив лицо. - Вижу дурацкие сны. Недавно видел, что меня схватили на улице какие-то люди и бросили в подвал, а там - тысячи крыс, крысиный парламент какой-то. Сидят крысы на кадках, ящиках, на полках и человечески разговаривают. Но так, знаешь, что каждое отдельное слово растягивается минут на пять, и эта медленность - невыносима, мучительна. Как будто все крысы знают страшную тайну и должны сказать ее, но - не могут, боятся. Отчаянно глупый сон, а проснулся я в дикой тревоге, весь в поту".
Созван был психиатрический консилиум, который заключил: "Тяжелое общее нервное расстройство, выражавшееся то в чрезмерном возбуждении, беспокойстве, бессоннице, то в подавленном состоянии, приступах тоски и прочее".
Вскоре после этого Савва Морозов покончил жизнь самоубийством во французских Каннах, ныне город Канн, место проведения престижнейшего ежегодного кинофестиваля. Многие до сих пор сомневаются в том, что это было действительно самоубийство.
Впрочем, еще раньше Савва Тимофеевич рассорился из-за каких-то пустяков с Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко и полностью прекратил финансирование МХТ, оставив свое детище, фактически, без средств к существованию.

* * *
К счастью, тут подвернулся другой меценат - московский денди Николай Тарасов. Критик Николай Эфрос писал: "Феи, стоявшие у его колыбели, забыли положить туда один подарок - способность радоваться жизни… Тарасов носил в себе жажду этой радости - и никогда не мог ее утолить. Он понимал эту радость и не мог ее испытать".
Немирович-Данченко описывал нового благодетеля в таких словах: Немирович-Данченко писал о нем: "Трудно встретить более законченный тип изящного, привлекательного, в меру скромного и в меру дерзкого денди. Вовсе не подделывается под героев Оскара Уайльда, но заставляет вспомнить о них. Вообще не подделывается ни под какой тип, сам по себе: прост, искренен, мягок, нежен, даже нежен, но смел".
А вот актер В. Качалов был жестким и даже жестоким: "если бы не богатство… которое губило его тем, что он ничего не должен был делать, он был бы жизнеспособнее".
Тарасов и вправду бездельничал - заводил романы с дамами, писал стихи:

Я принес вам белых лилий,
Белых лилий и ветвей,
С ними я принес вам сердце,
лилий девственных нежней.
Вы его не разорвите,
ведь оно мечтой о вас
Только бьется и смиренно
жаждет ласки ваших глаз.

И однажды, будучи в Берлине со своим приятелем Балиевым, оказался на гастролях МХТ. Там он и узнал о финансовых трудностях и, не раздумывая, взял на себя содержание театра. А Никита Балиев - на те же, Тарасовские отчисления - затеял кабаре под названием "Летучая мышь".
Увы, в 1910 году Тарасов застрелился. Ему было всего лишь 28 лет. Этому предшествовала нашумевшая история.
Началось с того, что некий господин Журавлев проигрался в карты и попросил денег у своей возлюбленной Ольге Грибовой. Пригрозив, что иначе застрелится. У той денег не было, и она обратилась за помощью к Николаю Тарасову. Тот, ясное дело, не поверил обещанию убить себя и в деньгах отказал.
Журавлев, тем не менее, сдержал свое слово. Узнав об этом, застрелилась и влюбленная в него госпожа Грибова, даром что была дамой замужней. Этого Николай Тарасов вынести не смог и застрелился вслед за этими двумя самоубийцами.
Алиса Коонен писала в мемуарах: "Сестра Николая Лазаревича, Ольга Лазаревна, каким-то странным, чужим голосом попросила меня сейчас же приехать на квартиру к Тарасову. Предчувствуя что-то страшное, я помчалась на Дмитровку. Дверь была открыта, и я прямо прошла в комнату Николая Лазаревича. Он лежал на тахте в костюме, тщательно одетый. Лицо было спокойное, чуть розовое, можно было подумать, что он спит, на виске запеклась одна-единственная капелька крови. На полу рядом с тахтой лежал маленький револьвер. Я не могла оторвать глаз от лица, на которое смерть еще не успела наложить свою печать. Уткнувшись мне в плечо, глухо рыдала Ольга Лазаревна. Потом вошли какие-то люди и стали открывать ящики стола; когда открыли шкаф, где висели костюмы, в комнату ворвался свежий запах английских духов, название которых Николай Лазаревич почему-то тщательно скрывал от своих друзей".
МХТ же вновь остался без финансовой поддержки. Но, к счастью, к тому времени он уже стал достаточно известным, и в дальнейшем смог существовать самостоятельно.

* * *
Не меньшей известностью пользовался и другой Савва - Мамонтов. Удивительно, как только современники не путали двух этих театральных меценатов. Однако же не путали.
Он тоже был не просто денежный мешок, который мог позволить себе содержать актеров и актрис. Это был философ и новатор. Один из современников писал о его антрепризе - "Частной русской опере": "За кулисами Большого театра царил бюрократизм, на сцене господствовала рутина, оперы ставились без всякого разбора, небрежно и спешно.
Оживление в этой области искусства началось только после организации "Частной русской оперы".
Раньше центр тяжести лежал исключительно на инструментально-вокальных силах - слушатели обращали внимание только на голос и оркестр. Сама же постановка, так сказать, оформление спектакля стояли на втором плане.
И вот в "Частной опере" впервые в России были привлечены к участию в сценической постановке художники. Вместо шаблонных, грубо намалеванных, пышных, но безвкусных декораций перед глазами изумленных и очарованных зрителей засверкали чудесные полотна…
Здесь осуществилось гармоничное сочетание трех родов искусства - музыки, драмы (то есть вдумчивой игры) и живописи.
Открытие спектаклей "Частной оперы" состоялось 9 января 1885 года. Поставлена была "Русалка" (эскизы В. Васнецова), но к подготовке этого спектакля было приступлено значительно раньше. Еще с осени 1884 года шли усиленные репетиции этой оперы, потом "Фауста" и "Виндзорских кумушек" (эскизы В. Поленова).
Вместо банальных "оперных" костюмов (над чем так добродушно подсмеивался Станиславский, имевший к ним некоторое тяготение), мишурно красивых, театрально маскарадных, но безлично условных, появились стильные, выдержанные в духе времени, одеяния; вместо хористов, специально наряженных для оперы, на подмостках задвигалась и зашумела подлинная толпа.
Словом, все было сделано, чтобы воскресить старину с ее своеобразием, чтобы со сцены веяло ароматом эпохи, чтобы глядел подлинный облик древней Руси или западно-европейского средневековья. Подготовка велась с огромным успехом и глубокой любовью к делу".
Мамонтов не экономил ни на чем. В качестве композитора нанял Сергея Рахманинова. Декорации расписывали Левитан, Серов, Поленов, Виктор и Аполлинарий Васнецовы. Все специалисты были лучшими. Меценат любил похвастаться - "У меня - художники". Имея в виду всех - от режиссеров и прим сцены до гримеров, осветителей и костюмеров".
Именно у Мамонтова, в его "Частной опере" в 1896 году произошел московский триумф Федора Шаляпина. Он играл Ивана Грозного в опере Римского-Корсакова "Псковитянка".
Первым делом в Москве закрутили интригу. Художник Нестеров писал: "Однажды… ко мне в Кокоревское подворье, где в те времена живали художники, зашел один из приятелей и с первого слова полились восторги о виденном вчера спектакле в Мамонтовском театре, об удивительном певце, о каком-то Шаляпине, совсем молодом, чуть ли не мальчике, лет двадцати, - что певца этого Савва Иванович извлек из какого-то малороссийского хора, что этот новый Петров не то поваренок с волжского парохода, не то еще что-то с Волги... Я довольно скептически слушал гостя о новом феномене, однако вечером того же дня я слышал о нем те же восторженные отзывы от лица более сведущего в музыкальных делах. Говорили о "Псковитянке", о "Лакме", где молодой певец поражал слушателей столько же своим дивным голосом - басом, сколько и игрой, напоминавшей великих трагиков былых времен.
Следующие несколько дней только и разговору было по Москве, что о молодом певце со странной фамилией. Быль и небылицы разглашались о нем. Опять упоминали о каком-то малороссийском хоре не то в Уфе, не то в Казани, где юноша пел еще недавно, года два тому назад. Кто-то такие слухи горячо опровергал и авторитетно заявлял, что он все знает доподлинно, что Шаляпин извлечен "Саввой" из Питера, с Мариинской сцены, что он ученик Стравинского, дебютировавший неудачно в Руслане, а вот теперь "Савва" его "открыл" и т.д.".
Нестеров в конце концов не выдержал: "Достал и я себе билет на "Псковитянку". Мамонтовский театр переполнен сверху донизу. Настроение торжественное, такое, как бывает тогда, когда приезжают Дузе, Эрнесто Росси или дирижирует Антон Рубинштейн...
Усаживаются. Увертюра, занавес поднимается. Все, как полагается: певцы поют, статисты ни к селу ни к городу машут руками, глупо поворачивают головы и т.д. Бутафория торжествует. Публика терпеливо все выносит и только к концу второго действия начинает нервно вынимать бинокли, что называется, - "подтягивается"... на сцене тоже оживление: там как водой живой вспрыснули. Чего-то ждут, куда-то смотрят, к чему-то тянутся...
Что-то случилось. Напряжение растет. Еще момент - вся сцена превратилась в комок нервов, что быстро передается нам, зрителям. Все замерло. Еще минута, на сцене все падают ниц. Справа, из-за угла улицы, показывается белый в богатом уборе конь: он медленным шагом выступает вперед. На коне, тяжело осев в седле, профилем к зрителю показывается усталая фигура царя, недавнего победителя Новгорода. Царь в тяжелых боевых доспехах - из-под нахлобученного шлема мрачный взор его обводит покорных псковичей. Конь остановился. Длинный профиль его в нарядной, дорогой попоне замер. Великий государь в раздумье озирает рабов своих... Страшная минута. Грозный час пришел... Господи, помяни нас грешных!
То, что сейчас происходит там, на сцене, пронизывает ужасом весь зрительный зал. Бинокли у глаз вздрагивают. Тишина мертвая. Сцена немая, однако потрясающая. Долго она длиться не может. Занавес медленно опускается. Ух! слава богу, конец...
Так появляется Грозный-Шаляпин в конце, самом конце действия. Немая сцена без звука, незабываемая своей трагической простотой. Весь театр в тяжелом оцепенении. Затем невероятный шум, какой-то стон, крики: "Шаляпина! Шаляпина!" Занавес долго не поднимается. Шаляпин на вызовы не выходит. Антракт".
Кого здесь было больше - Мамонтова или же Шаляпина? Праздный вопрос, ответа не имеющий.

* * *
В определенном смысле театральным меценатом был московский купец Гаврила Гаврилович Солодовников. Именно у него Мамонтов арендовал помещение для театра, в котором бал Шаляпин покорил Москву. Его главным предприятием был так называемый Солодовниковский квартал, занимавший почти полквартала. С одной стороны он был ограничен улицей Петровкой, с другой - Кузнецким мостом, с третьей - Неглинной улицей, а с четвертой - северной стеной универмага "Мюр и Мерилиз" (нынешний ЦУМ). Бизнес свой вел более чем жестко. Влас Дорошевич писал: "Построил пассаж, - помещения прямо за грош сдает. "Мне больших денег не надо. Был бы маленький доходец". Торговцы и накинулись. Магазины устроили, - великолепие. Публика стеной валит. А Гаврил Гаврилыч по пассажику разгуливает и замечает: к кому сколько публики. А как пришел срок контрактам, он и говорит: "Ну-с, публику к месту приучили, - очень вам признателен. Теперь по этому случаю, - вы, вместо 2 тысяч, будете платить шесть. А вы вместо трех и все десять". Попались, голубчики, в ловушку. Он их и облупливает. Стонут!"
Ненавидели его не только братья по негоции. Банщики, цирюльники и прочая инфраструктура называли Гаврилу Гавриловича Храпаидолом - за какую-то просто запредельную скупость. Не любили его и в трактире, где он ежедневно обедал. Храпаидол каждый день заказывал все самое дешевое. А поскольку самой бюджетной позицией в тамошнем меню была вчерашняя гречка, то эту гречку Храпаидол каждый день и ел.
Но при этом отстроил прекрасный театр на улице Большой Дмитровке. И уже здесь не скупился. Театр не приносил дохода Солодовникову, он держал его, как говорится, для души.
Газеты писали: Газеты сообщали: "Устроен театр по последним указаниям науки в акустическом и пожарном отношениях, - занимались рекламой газеты. - Театр, выстроенный из камня и железа, на цементе, состоит из зрительного зала на 3100 человек, сцены в 1000 кв. сажен, помещения для оркестра в 100 человек, трех громадных фойе, буфета в виде вокзального зала и широких, могущих заменить фойе, боковых коридоров".
Правда, приемная комиссия нашла в театре некие недоработки, такие как "плохая вентиляция", "множество неудобных мест с плохой видимостью" и "асфальтовые полы", но большинство из них со временем было устранено, и в 1895 году театр торжественно открыли. Здесь сейчас Московский театр оперетты.
Конечно же, не обходилось без накладок. Их всегда бывает больше, когда делом занимается не собственник, а арендатор. В частности, в 1902 году здесь оконфузилось общество народной трезвости. Чиновники акцизного ведомства, явившиеся сюда с неожиданной ревизией, обнаружили, что трезвенникам вместо чая контрабандно подается пиво в чайников. Ясное дело, был составлен протокол, виноват оказался буфетчик.
По подобные конфузы все таки случались редко.

* * *
Интересным образом было организовано финансирование театра в городе Архангельске. Этим делом занимался тамошний меценат, пароходчик Яков Ефимович Макаров. У него было две страсти - театр и пожарная команда. И Яков Ефимович, не обладая чрезмерным капиталом, сделал из них своего рода сообщающиеся сосуды. Он сумел поставить дело так, что городской театр приносил доход. И весь этот доход шел на содержание пожарных.
Получилось этакое меценатство наоборот. Театр в благотворительной системе выступил не в роли потребителя, а в роли донора.

* * *
Известна история, как знаменитая московская меценатка Варвара Алексеевна Морозова отказала дать денег на создание Художественного театра. Немирович-Данченко писал: "Это была очень либеральная благотворительница. Тип в своем роде замечательный. Красивая женщина, богатая фабрикантша, держала себя скромно, нигде не щеголяла своими деньгами, была близка с профессором, главным редактором популярнейшей в России газеты, может быть, даже строила всю свою жизнь во вкусе благородного сдержанного тона этой газеты. Поддержка женских курсов, студенчества, библиотек - здесь всегда можно было встретить имя Варвары Алексеевны Морозовой. Казалось бы, кому же и откликнуться на наши театральные мечты, как ни ей... Когда мы робко, точно конфузясь своих идей докладывали ей о наших планах, в ее глазах был почтительно-внимательный холод, так что весь пыл наш быстро замерзал, и все хорошие слова быстро застревали на языке. Мы чувствовали, что чем сильнее мы ее убеждаем, тем меньше она нам верит, тем больше мы становимся похожими на людей, которые пришли вовлечь богатую женщину в невыгодную сделку. Она с холодной любезной улыбкой отказала. А и просили-то мы у нее не сотен тысяч, мы предлагали лишь вступить в паевое товарищество в какой угодно сумме, примерно в пять тысяч".
Что ж, Варвару Алексеевну понять было несложно. Один из современников писал об этой даме: "Величественно-прекрасная жена, бойкая купчиха-фабрикантша и в то же время элегантная, просвещенная хозяйка одного из интеллигентнейших салонов в Москве, утром щелкает в конторе костяшками на счетах, вечером - извлекает теми же перстами великолепные шопеновские мелодии".
Видимо, купчиха мысленно прощелкала на своих счетах и сбежавшего антрепренера, и бездарного режиссера, и вороватого истопника - и решила, что библиотеки и женские курсы надежнее, книжки с полок не сбегут.
Да, на этот раз она ошиблась - Московский художественный театр сделался величайшим драматическим театром страны. Но на то и риск, чтобы проигрывать. Даже если отказался рисковать.