Аничков дворец, мост и трактир

Аничков дворец (Невский проспект, 39) был построен тремя архитекторами, - Земцовым, Растрелли и Дмитриевым, - в 1754 году. А уже в 1778 году был перестроен Старовым. Однако же, считается, что это - шедевр именно Растрелли. Больно уж звучная у архитектора была фамилия.
Построили дворец по личной инициативе императрицы российской Елизаветы Петровны. Впрочем, она сразу подарила его графу А. Потемкину, своему невенчанному мужу. А в 1776 году другая русская императрица, матушка Екатерина подарила этот же дворец собственному неофициальному супругу - графу Г. Потемкину. Такая вот сомнительная у дворца судьба.
Назван же он был не в честь цариц, не в честь Потемкина и Разумовского, а в честь моста через Фонтанку, появившегося здесь несколько раньше.
Затем здесь размещался Кабинет Его Императорского Величества (именно так, все с большой буквы), потом дворец стал собственностью великой княгини Екатерины Павловны (сестры императора Александра Первого), потом - собственностью Николая Павловича (будущего императора Николая Первого). Владел дворцом и Александр Третий, и другие представители романовского рода - всех не перечесть. Одно очевидно - Аничков дворец пребывал постоянно в руках не последних людей нашего государства.
Он был своего рода символом российского Двора, точнее говоря, его неофициальной части. Даже Пушкин, объясняя, почему ему присвоили обидное для его лет звание камер-юнкера, писал: "Двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове". Здесь же, кстати, за три месяца до гибели поэта на дуэли, он имел приватный разговор царем. Николай Павлович знал обстоятельства конфликта между поэтом и Дантесом, и просил Пушкина ни в коем случае не доводить эту историю до поединка. На крайний случай император предлагал собственноличное вмешательство - естественно, как покровителя поэта, не Дантеса же. Однако, у поэта была собственная гордость.
Самому Александру Сергеевичу тоже не раз приходилось бывать тут на балах. Эти визиты, увы, не всегда удавались поэту. Пушкин писал в дневнике: "В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. Я уехал, оставя Наталью Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Государь был недоволен и несколько раз принимался говорит обо мне: "Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и возвратиться. Попеняйте ему".
Правда, случались более удачные попытки: "Третьего дня я наконец в Аничковом. Опишу все в подробности. Придворный лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть в восемь с половиной в Аничковом, мне в мундирном фраке, Наталье Николаевне как обыкновенно.
В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую гр. Бобринскую, которая всегда за меня лжет и выводит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами). Гостей было уже довольно, бал начался контрдансами. Гр. Бобринский, заметя мою треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели. Вообще бал мне понравился".
Конечно, не предел мечтаний, но и не конфуз перед царем.

* * *
Вообще говоря, Николай был человек весьма общительный. Это, естественно, отражалось на жизни дворца. Граф Соллогуб вспоминал: "Когда не было балов или официальных приемов, к вечернему чаю императрицы приглашались некоторые сановники и выдающиеся люди петербургского большого света. Государь, обменявшись благосклонными словами с каждым из присутствующих, садился за карты; но иногда устроивалось следующее развлечение, которое государь особенно любил и принимал в нем участие как главное действующее лицо. Из английского магазина во дворец требовались разного рода вещи: золотые и серебряные изделия, статуетки, малахитовые чернильницы, разнородные веера, пряжки и т. д. Все эти вещи размещались камер-лакеями на нескольких столах в зале, примыкавшей к гостиной императрицы. После чая государь переходил туда и садился перед небольшим столиком, на котором лежала игра карт. Надо сказать, что под каждой из названных мною выше вещей вместо номера лежало название карты: двойной бубен, или десятка треф, или валет червей и проч.
- Господа, - обращался к окружавшим его столик царедворцам государь, - кто из вас желает купить у меня девятку червей?.. Славная карточка.
- Я!.. я!.. я!.. - слышались отовсюду возгласы царедворцев.
- А что дадите? - добродушно спрашивал, улыбаясь, государь.
- Двести рублей, - картавя, басил граф Михаил Юрьевич Виельгорский. Он в этих случаях всегда являлся "запевалой", если можно так выразиться. Иногда завязывался между гостями спор, они друг другу не уступали карты, все набавляя и набавляя высшую цену; или же иногда сам государь не соглашался, находя цену недостаточною, что его всегда очень забавляло. Когда все карты были распроданы, государь вставал и в сопровождении одного из дежурных подходил к столам, на которых были размещены вещи; дежурный камер-юнкер или флигель-адъютант называл имена карт, обозначавших вещи, а государь сам лично вручал их выигрывшим. Из денег, вырученных за проданные карты, выплачивались вещи, взятые из английского магазина, остальные - обыкновенно очень порядочная сумма - раздавалась петербургским бедным".
Кстати говоря, Аничков был у Николая Первого любимейшим дворцом. Он говорил: "Если у тебя кто-нибудь спросит, в каком уголке мира скрывается истинное счастье, сделай одолжение, пошли этого человека в Аничковый рай".

* * *
Здесь, в Аничковом дворце с царской семьей общался Федор Достоевский. Да так общался, что присутствовавшим было страшновато за судьбу писателя. Его дочь вспоминала: "Очень характерно, что Достоевский, пылкий монархист в тот период жизни, тем не менее не хотел подчиняться этикету двора и вел себя во дворце, как привык вести себя в салонах своих друзей. Он говорил первым, вставал, когда находил, что разговор длился достаточно долго, и, простившись с цесаревной и ее супругом, покидал комнату так, как он это делал всегда, повернувшись спиной. Наверное, это был единственный раз в жизни Александра III, когда с ним обращались, как с простым смертным. Он не обиделся на это и впоследствии говорил о моем отце с уважением и симпатией".
Кстати, эта встреча несколько напоминала визит во дворец еще одной перворазрядной знаменитости, но, правда, выдуманной - кузнеца Левши. Лесков писал: "Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот разорван; но ничего, не конфузится.
"Что же такое? - думает. - Если государю угодно меня видеть, я должен идти; а если при мне тугамента нет, так я тому не причинен и скажу, отчего так дело было".
Как взошел левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:
- Что это такое, братец, значит, что мы и так и этак смотрели, и под мелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?
А левша отвечает:
- Так ли вы, ваше величество, изволили смотреть?
Вельможи ему кивают: дескать, не так говоришь! а он не понимает, как надо по-придворному, с лестью или с хитростью, а говорит просто.
Государь говорит:
- Оставьте над ним мудрить, - пусть его отвечает, как он умеет".
Возможно, Николай Лесков был в курсе этого визита Достоевского. И, как говорится, взял на каранадаш.
Тот же Лесков в рассказе "Инженеры-бессребреники" писал о том, как царь (тогда еще великий князь
Николай Павлович привез сюда показывать супруге приглянувшегося ему слушателя инженерного училища: "Известно, что этот государь очень верил в проницательность своего взгляда и держался так называемых первых впечатлений. Брянчанинов же произвел на него столь благоприятное впечатление, что великий князь не только сейчас же назначил его своим пансионером, но приказал мальчику немедленно одеться и ждать его на подъезде. Отсюда Николай Павлович взял Брянчанинова с собою в экипаж и, приехав с ним в Аничков дворец, повел его за собою в покои великой княгини, впоследствии императрицы Александры Феодоровны.
Великая княгиня была тогда в своем кабинете и, сидя за письменным столом, не слыхала, как вошел ее супруг в сопровождении воспитанника Брянчанинова, и не оглянулась на них.
Великий князь взял Брянчанинова за плечо и поставил его за спинкою кресла государыни, а сам тихо обнял супругу и, поцеловав ее в голову, сказал ей по-французски:
- Я привез тебе представить моего нового пансионера. Посмотри на него.
Государыня оборотилась на стуле, посмотрела на мальчика в лорнет и с довольною улыбкой сказала:
- Это прекрасный мальчик.
Вслед затем Брянчанинов был накормлен во дворце сытным завтраком и отпущен в училище".
Вообще говоря, это место было гораздо менее официальным, нежели основной, Зимний дворец. В Зимнем все подчинялось строгому придворному уставу. Здесь от устава можно было отойти. В частности, в 1889 году в Аничковом дворце состоялся знаменитый "черный бал" - все дамы на него должны были явиться только в черных туалетах. Вышло, кстати говоря, весьма эффектно. Камердинер императрицы Марии Федоровны (почтившей, разумеется, своим присутствием столь колоритное мероприятие) А. Семенов писал, что вся бальная зала представляла из себя "волнующееся шлейфное черное море".
В Зимнем такое бы делать не стали.

* * *
Правда, в середине позапрошлого столетия дворец стал пользоваться нехорошей славой. Один из иностранцев, посетивших Петербург, писал: "Однажды утром, еще до восьми часов, я ехал в Невские бани… Я миновал знаменитый Казанский собор и выехал на Невский проспект, тянущийся во всю свою громадную длину за пределы видимости. В этот утренний час он был погружен в безмолвие, не лишенное известной торжественности. Вдруг перед моим изумленным взором развернулась страннейшая сцена. Я увидел впереди картину бала. Группа элегантно одетых женщин, некоторые в красивых шалях, с перьями на шляпах, исполняли удивительный танец, сопровождающийся постоянными поклонами… Подъезжая все ближе, я, однако, не слышал музыки. Наконец, мы достигли Аничкова дворца и оказались в самой гуще этих странных занятий. Отвратительная, жуткая картина явилась моим глазам. Несколько молодых женщин, цветущих и румяных, а может быть, нарумяненных, элегантных, в шелках, драгоценностях и перьях (тут только я понял их монотонные поклоны), подметали Невский проспект под надзором полицейского… Они были из числа ночных бабочек, которые слишком поздно возвращались домой после отправления своего несчастного ремесла и угодили в руки патруля. Остаток ночи они провели в караульне, а теперь с метлами в руках расплачивались за свои неудачные прогулки".
Зато мостовая чистая была.
А впрочем, то "царское" место было бойким еще при Екатерине Великой. "Санкт-Петербургские ведомости" сообщали: "Напротив каменного Гостиного двора и мебельной линии, под домом его светлости князя Г. А. Потемкина, в нововозведенных лавках продается… сахар, кофе, чай, сахарный песок, рис, горшечный изюм и другие овощные товары по сходным ценам".
Строгости, применяемые, например, к охране Зимнего дворца, на это место не распространялись.
Правда, с годами ситуация вокруг Аничкова дворца стала построже. Осип Мандельштам писал: ""Проездами" тогда назывались уличные путешествия царя и его семьи. Я хорошо навострился распознавать эти штуки. Как-нибудь у Аничкова, как усатые рыжие тараканы, выползали дворцовые пристава: "Ни чего особенного, господа. Проходите, пожалуйста. Честью просят..." Но уже дворники деревянными совками рассыпали желтый лесок, но усы околоточных были нафабрены и, как горох, по Караванной или по Конюшенной была рассыпана полиция.
Меня забавляло удручать полицейских расспросами - кто и когда поедет, чего они никогда не смели сказать. Нужно сказать, что промельк гербовой кареты с золотыми птичками на фонарях или английских санок с рысаками в сетке всегда меня разочаровывал. Тем не менее игра в проезд представлялась мне довольно забавной".
Но все равно, подобную игру в секретность не сравнить с современными средствами обеспечения безопасности первых лиц государств.
После же революции дворец ни в коей мере не утратил статус. Здесь располагались Министерство продовольствия, Музей города Петрограда, Дворец пионеров имени Жданова.

* * *
При Аничковом дворце был сад. До революции - конечно же, закрытый для обычных петербуржцев. После революции - общедоступный, незамысловато названный "Садом Отдыха". Здесь устраивали крупные эстрадные концерты, на которых выступали знаменитости первейшего разбора - Исаак Дунаевский, Клавдия Шульженко, Александр Менакер, Леонид Утесов и так далее, так далее, так далее.
Кстати, тот сад почитается родиной советского джаза. Именно здесь в 1929 году дал свой первый концерт "Теа-джаз" Леонида Утесова. И сразу вызвал множеств противоречивых чувств. Виктор Шкловский, например, писал о песнях знаменитого утесовского коллектива: "Он хватается за старые песни. Но они потеряли свою молодость. Текст песен и шуток чрезвычайно плох, и плох он тем, что в нем нет уважения к слову, уважения к зрителям и желания что-нибудь сказать. Такие тексты живут как грибы на литературе".
Критик Иосиф Юзовский, при том, что поддерживал мнение Шкловского в отношении текстов, скорее хвалил "Теа-Джаз": "Джаз, его урбанистические, машинные, индустриальные акценты далеко-далеко не враждебны нам. Послушайте утесовский джаз, и вы убедитесь в этом. В его музыке есть мысль, улыбка, слово. Утесов чрезвычайно музыкален. Ему свойственны ирония и лирика, он хочет пропитать ими каждое движение и музыкальную ноту, он хочет, чтобы они говорили. В нем есть остроумие, но и, к сожалению, много наивного, плоского юмора, который так сладостно ловят обывательские уши".
Зато "Репертуарный указатель", издаваемый самим Главным репертуарным комитетом, был, наоборот, суров и беспощаден: "Главрепертком предлагает: провести решительную борьбу… с фокстротом, который распространяется через грампластинки, мюзик-холл и эстраду… и является явным продуктом западноевропейского дансинга, мюзик-холла и шантана".
А началось все здесь, на Невском, в "Саду Отдыха".

* * *
Рядом же - Аничков мост, знаменитые кони. Кони мастера Клодта - один из безусловных символов Санкт-Петербурга. Ничто из российских надводных скульптур ни в коем разе не сравнится с этими четырьмя животными, а также юношами, укрощающими их.
Впрочем, это место - редкое средоточие символов. Кони Клодта, Аничков дворец, Аничков мост, река Фонтанка. Такое возможно разве что в городе Санкт-Петербурге.
Аничков мост через Фонтанку - один из первых в городе Санкт-Петербурге. Петр Великий был вообще против мостов - ему хотелось, чтобы жители новой России больше плавали по рекам, а не ездили над ними. Однако, судоходство по болотистой Фонтанке (а она в то время называлась просто безымянным ериком) было делом невозможным, и мост нисколько не противоречил замыслам главного морехода страны.
Строили тот мост солдаты Аничкова батальона, который дислоцировался в этом месте. Если бы не они, то не войти бравому подполковнику Михаилу Осиповичу Аничкову в историю Санкт-Петербурга, да и всей России. Прославился он не баталиями, а строительством простейшей переправы через грязный ручеек?
Название этого моста было поистине народным. Более того, в 1739 году ему присвоили имя официальное - мост Невский. Однако же название, данное "Комиссией о Санкт-Петербургском строении" не прижилось - память о доблестных воинах-мостостроителях оказалась сильнее указа.
В 1785 году мост, наконец, приводят в надлежащий вид - отстраивают заново и в камне, украшают каменными башнями. Однако, в 1841 году его реконструируют по новой, на сей раз при участии скульптора-анималиста Петра Карловича Клодта.
Первоначально Клодт делал своих коней на берегу Невы, перед парадным входом в Академию художеств. Однако из Египта прибыла античность - сфинксы, которые и выставили на набережной вместо клодтовых животных. Скульптор предложил, чтобы добро не пропадало, установить их на свежевыстроенном Аничковом мосту. Власти его предложение приняли, и установили скульптуры с западной стороны нового сооружения. С восточной же установили временные гипсовые копии.
С этого момента началась звездная слава Клодта. Он приступил к изготовлению новых коней (чтобы поставить их на место гипсовых), однако их, по воле императора Николая I отправили в подарок прусскому королю. Клодт сделал новую версию - ее преподнесли в дар неаполитанскому властителю. Лишь с третьей попытки кони оказались в месте своего первоначального предназначения.
Мост сразу же стал достопримечательностью. Журналисты писали: "Анчков мост приводит в восхищение всех жителей Петербурга. Толпами собираются они полюбоваться удивительной пропорцией всех частей моста и лошадьми - смело скажем, единственными в мире… Въехав на мост, кажется, будто отдохнул".
К тому моменту слава Клодта делается европейской.
Но главным для него было, конечно же, не заграничное признание, а расположение родного императора России. За это скульптору прощалось многое. Однажды, например, он, будучи в конной свите Николая не смог "справиться с управлением", и лошадь совсем не к месту понесла. Другого в этом случае ждало бы наказание вполне серьезное. Однако Клодту Николай только сказал с усмешкой:
- Ты лучше делаешь лошадей, чем ездишь на них.
В другой раз Клодт по рассеянности обогнал коляску с императором (что было вопиющим нарушением). Спустя несколько дней он сделал то же самое. Царь не на шутку разозлился, лично явился в мастерскую перепуганного Клодта, чтобы наложить взыскание, однако же увидел там очередных коней и, глядя на них, произнес:
- За этих - прощаю.
Впрочем, по иронии судьбы, Клодт принял свою смерть как раз благодаря известным аничковым коням. Один знакомый, чтобы подзадорить скульптора, сказал, что знаменитые животные, опять же по рассеянности мастера отлиты без языков во рту. Клодт огорчился, застыдился, начал сторониться общества и вскоре умер в безнадежной меланхолии.
Однако несмотря на роковые языки (точнее, их отсутствие) мост сделался одним из излюбленнейших мест жителей Петербурга. Здесь, разумеется, еще до этого кипела жизнь (притом тогда уже с зоологическим уклоном). К примеру, в газете "Санкт-Петербургские ведомости за 1798 годы было помещено такое объявление: "Сим объявляется, что привезенные недавно иностранные живые звери… показываются ежедневно от 9 часов утра до 7 часов вечера в Шулеповом доме, что у самого Аничкова моста. Они суть: большой Африканский Лев чрезвычайной красоты, Леопард, Барс, Африканская Гиена, большой солнечный Орел, Пеликан знатной величины, Мандрия, Ара Бразильская, Какаду и проч. За вход платят в первом месте по 1 рублю, во втором по 50 коп., в третьем по 25 коп., а господа по произволению. Желающие смотреть их, когда едят, соблаговолят приходить в шестом часу вечера. При сем содержатель сих зверей извещает, что он не только продает их, но и сам покупает подобных, ежели у кого есть продажные".
Несколько раньше рядом с Аничковым мостом останавливался знаменитый авантюрист и алхимик Сен-Жермен. Вообще говоря, мост был непростой. Недаром же именно здесь завязывалось действие приключенческой повести Алексея Толстого "Похождение Невзорова или Ибикус". А завязывалось оно так: "Однажды он купил на Аничковом мосту у мальчишки за пятак "полную колоду гадальных карт девицы Ленорман, предсказавшей судьбу Наполеона". Дома, после вечернего чая, разложил карты, и вышла глупость: "Символ смерти, или говорящий череп Ибикус". Семен Иванович пожалел о затраченном пятаке, запер колоду в комод".
Тем не менее, именно с этого момента начались немыслимый приключения Семена Ивановича Невзорова. Да и всей России вообще.

* * *
Не удивительно, что мост довольно быстро сделался "завсегдатаем" петербургской светской жизни и литературы. Как, впрочем, и река Фонтанка вообще.

Чижик-пыжик, где ты был? -
На Фонтанке водку пил.
Выпил рюмку, выпил две,
Закружилось в голове.

Это стихотворение, наверное известно каждому читающему жителю Российской Федерации. Правда, адрес здесь расплывчатый - река Фонтанка вообще. Но есть великое количество рассказов и стихов, в которых упоминается место вполне определенное. Вот, например, стихотворение Тэффи:

Каждый день чрез мост Аничков,
Поперек реки Фонтанки,
Шагом медленным проходит
Дева, служащая в банке.

Каждый день на том же месте,
На углу у лавки книжной,
Чей-то взор она встречает -
Взор горящий и недвижный.

Увы, тот обладатель взора не откликнулся на пламенные чувства банковской сотрудницы:

Отвечал он: "Недосуг мне.
Я агент. Служу в охранке
И поставлен от начальства,
Чтоб дежурить на Фонтанке.

Николай Асеев воспевал столь романтическое место:

Раненым медведем
мороз дерет.
Санки по Фонтанке
летят вперед.

А странный сказочник Даниил Хармс и вовсе поместил сюда какого-то невероятного пророка:

Где скакуны поводья рвут
согнув хребты мостами
пророк дерзает вниз ко рву
сойти прохладными устами.

Кстати, в названии стихотворения - "Пророк с Аничкиного моста" присутствует одна распространенная ошибка. Дело в том, что к началу двадцатого века все уже позабыли о бравых строителях подполковника Аничкова. Больше того, в 1908 году здесь появилась табличка с ошибочной надписью: "Аничкин мост".
К счастью, спустя четыре года в городе случайно оказались потомки Михаила Осиповича Аничкова. Они так же случайно обнаружили злосчастную табличку и написали жалобу в столичную управу - дескать, мост так назван вовсе не в честь какой-то непонятной Анички, а в память о доблестном военнослужащем Петровской армии.
Ошибку, разумеется, сразу исправили, однако же название этого моста путают и по сей день.

* * *
Рядом же с Аничковым мостом до революции располагался своеобразнейший трактир, тоже Аничков, а, точнее говоря, Аничковский. Журнал "Театр-Варьете" писал о нем: "Клубом средних артистов является Аничковский трактир. Президентом его состоит Антипов - артист, агент и душа общества. Часть посетителей Аничковского трактира - так называемые "разовые" артисты, т. е. принимающие ангажемент исключительно на несколько дней. Такие артисты, которых в Петербурге очень много, обыкновенно в течение вечера выступают в нескольких местах. Во время больших праздников они зарабатывают недурно, но на эти деньги они должны прожить целый год, почему большинство из них часто голодает".
Впрочем, автор той заметки был не совсем точен. Кроме актеров здесь обедали купцы, притом вполне зажиточные. Их принимали в нижнем этаже, гораздо лучше оборудованном и обставленном. А наверху пировали актеры с извозчиками.
 
Подробнее об истории Невского проспекта - в историческом путеводителе "Невский проспект. Прогулки по Санкт-Петербургу". Просто нажмите на обложку.