Главный сад страны

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ САД создавался с 1819 по 1823 годы под руководством архитектора О. И. Бове. Ранее на этом месте текла река Неглинка, загнанная перед разбивкой сада в подземную трубу.
Этот сад возник, что называется, не от хорошей жизни. Здесь когда-то бодро проносилась речка под названием Неглинка, над устьем которой, собственно, и была заложена Москва.
Именно тут, на берегах реки Неглинки проходили весьма колоритные масленичные гулянья. Священники говаривали: в масленицу народ безумствует. Действительно, мужчины надевали женскую одежду, а женщины мужскую. Чтобы казаться пострашнее, многие приделывали ко лбу рога, хвосты к тулупам, щеки мазали углем и выли не по-человечески.
И пугались иностранные туристы. "Во всю масленицу день и ночь продолжается обжорство, пьянство, разврат, игра и убийство, так что ужасно слышать о том всякому христианину," - писал один из них всего две сотни лет тому назад.
Впрочем, главное на масленицу были все же не "убийства" (под которыми, скорее всего, подразумевались всего-навсего традиционные кулачные бои), а катания. В качестве транспорта годилось все, что попадется под руку: сани, салазки, просто лубки, береста... Лыжи и коньки встречались редко и воспринимались как диковинка.
Речка Неглинка была узенькая, неглубокая, а значит, замерзала очень быстро и надежно. На люду резвились конькобежцы, а салазочники сигали с горки - прямо от зубцов Кремлевской стены. Вокруг же катались степенные люди в вальяжных санях.
Среди публики ходили разносчики блинов - в теплых тулупах и белых фартуках сверху. Но, как правило, блинами угощались дома - в каждой семье пекли их по своему, особому рецепту.
Тут же, на реке Неглинке, носили соломенное чучело мужика - дань языческому происхождению масленицы. Его потом сжигали на костре. Устраивали скоморошеские игры, колядовали. По окончании недели прямо отсюда ездили на кладбище - просить прощения у родных усопших. У живых людей прощение просили прямо здесь.
Со временем Неглинка обмелела, зацвела, стала неряшливой. Одна из жительница Москвы писала: "Около Кремля, где теперь Александровский сад, я застала большие рвы, в которых стояла зеленая вонючая вода, а туда сваливали всякую нечистоту, и сказывают, что после французов в одном из этих рвов долго валялись кипы старых архивных дел из какого-то кремлевского архива".
Все это, конечно же, порядком надоело жителям. И Осипу Бове, главному архитектору фасадической части Комиссии для строения Москвы пришлось стать садоводом. В результате возник Александровский сад, сразу же пришедшийся по вкусу горожанам. Декабрист и литератор Сергей Глинка рассуждал: "Стены и башни придают новые прелести сей картине. Перед лицом сих древних памятников появляется новый памятник вкуса и образованности. В другом месте были бы сии сады простым английским гульбищем, а здесь сделались они единственными".
И он же посвящал нововведению какие-то немыслимые дифирамбы: "Хотя новые Кремлевские сады не предлагают еще тени, но кажется, что сама рука граций устроила их. Тут, как будто бы действием волшебства, тенистое и болотистое место превратилось в очаровательный предел, пленяющий взоры и оживляющий ум приятным развлечением".
Будто бы москвичи ни разу дерева не видели.

* * *
Впрочем, сад и вправду сделался одним из популярнейших мест, предназначенных для того, чтобы убить свое время. Он был романтичен и таинственен, при этом с легким привкусом порока. Саша Черный писал в одном стихотворении:

На скамейке в Александровском саду
Котелок склонился к шляпке с какаду:
"Значит, в десять? Меблированные "Русь"…"
Шляпка вздрогнула и пискнула: "Боюсь".

А что же окружало эту парочку? Ну, например, фонтан. Он сохранился и до наших дней, стоит недалеко от Троицкого моста. Правда вода давно отключена, вокруг фонтана простенький бордюрный камень, да и вся конструкция теперь напоминает либо вытяжку подземной вентиляции, либо просто пустой постамент. А столетие тому назад этот фонтан был окружен глубокими резервуарами, в которые стекала из фонтанных арочек вода, и москвичи имели счастье наслаждаться тихим, умиротворяющим журчанием. Это сооружение было, конечно же, скромнее нынешних произведений господина Церетели, однако же гораздо более способствовала романтическим мечтаниям и грезам.
Правда, тихое журчание по праздникам и выходным было не слышно - в эти дни внутри грота "Руины" (кстати, выполненного из подлинных обломков статуй и колонн, оставшихся в Москве после разрухи 1812 года) играл довольно громкий полковой оркестр.
В Александровском саду время от времени устраивали очень даже впечатляющие шоу. Самым масштабным была знаменитая Политехническая выставка 1872 года, приуроченная к двухсотлетию Петра Великого. Открытие той выставки было событием настолько важным, что Петр Ильич Чайковский написал к нему особую кантату, а городские власти открыли первую конно-железную дорогу и пустили так называемый "паровичок", связавший город с селом Петровско-Разумовским.
Ни много, ни мало - полгода обыватели тут созерцали достижения прогресса. Всего было двадцать шесть отделов - среди них такие экзотические, как военный, почтовый, морской и кустарной промышленности. Интереснее всех оказался технический отдел. Посетители с восторгом наблюдали за работой паровых котлов, газовых ламп, удобных и миниатюрных пишущих машинок - размером всего лишь с простую китайскую горку. Некоторые отделы не поместились в Александровском саду. Для них был отведен Манеж. При этом посетители входили туда прямиком из сада, через окна, по особенным помостам.
Впрочем, никто и ничему на выставке не удивлялся.
А по окончании этого полугодового шоу власти приняли решение - создать для увлекательнейших экспонатов сразу два музея - Политехнический и Исторический (что, пусть не сразу, но все таки было сделано). А затейливые павильоны были проданы на дачи, некоторые из которых еще сохранились в ближнем Подмосковье.
Впечатляла и так называемая Московская выставка, организованная здесь в 1908 году Лигой обновления флота. Праздные горожане наслаждались прохладительными и бодрящими напитками в буфете, диорамами морских боев и, более всего, аттракционом, несколько напоминающим корабль "Буран" в нынешнем парке Горького.
Это был так называемый "Туристический вагон Хейла", прибывший к нам из Америки. В арке под Троицким мостом установили перрон, небольшой аккуратный вокзальчик, рядышком рельсы, а на них установили настоящий вагон. В здании вокзала посетитель покупал билет, затем шел на перрон (где девушки в тирольском одеянии предлагали посетителям швейцарский шоколад).
Посетитель забирался вглубь вагона, клал багаж в особенные сетки, усаживался на диванчик, а после третьего звонка в передней стенке раздвигался занавес, за ним обнажался экран, а на экран проецировались настоящие виды тирольской железной дороги, снятые ранее с подлинного паровоза на пленку.
В те времена синематограф еще только начинал овладевать душами горожан, и многие в испуге вскакивали с мест, бросались к двери и, позабыв про свой багаж, кричали:
- Братья православные! Куда ж вы нас везете-то?
Шоу длилось пятнадцать минут. Впечатлений хватало на месяц.
Сам же сад в то время был уже понятием нарицательным. Этаким символом московской праздности. И где-нибудь в Пензе или же в Самаре пожилой раешник выходил со своим ящиком на площадь посреди базара и, забрав плату у зевак, показывал им виды этой достопримечательности, не скупясь на комментарии:
- А это, извольте смотреть-рассматривать, глядеть и разглядывать, Лександровский сад. Там девушки гуляют в шубках, в юбках и в тряпках, в шляпках, зеленых подкладках, пукли фальшивы, а головы плешивы…
И далее:
- Вот, смотрите в оба, идет парень и его зазноба: надели платья модные да думают, что благородные. Парень сухопарый сюртук где-то старый купил за целковый и кричит, что новый. А зазноба отменная - баба здоровенная, чудо красоты, толщина в три версты, нос в полпуда да глаза просто чудо: один глаз глядит на вас, а другой в Арзамас. Заня-я-ятно!
Обыватели глядели на картинки и хихикали. А сами, разумеется, тайком мечтали скопить денежек, съездить в Москву и пройтись этим далеким, волшебным Александровским садом.
А больше всех этот сад любили, естественно, дети. "Как в раннем детстве мы иногда ходили в Александровский сад, в его волшебную глубину," - вспоминала Анастасия Цветаева.
И сестра ее, Марина, поэтесса, жаловалась: "Александровский сад был как праздник. Нас редко водили в Александровский сад".
Особенно же здорово здесь стало после того, как рядом с Боровицкой башней у стены насыпали искусственную горку. Зимой на той горке катались на санках, а летом ее брали штурмом, играя в защитников Плевны и Шипки. И городовые не препятствовали, лишь поглядывали подозрительно из-под своих красных фуражек.

* * *
Конечно, у сада случались и черные дни. Некий купец Вишняков, например, вспоминал, что его сильно попортила та же Политехническая выставка 1872 года, "ради которой было вырублено много старых деревьев и кустарников; только часть вырубленного была посажена вновь и не особенно толково".
Да и путеводитель по Москве 1890 года с сожалением сообщал: "Александровский сад… частью запущен и вырублен".
Что ж, Москва в то время не была столицей, и за этим садом не следили так же тщательно, как, например, за Летним садом в Петербурге.
Но главную докуку отдыхающим все таки составляли не запущенные клумбы, а простонародье и золоторотцы, обживающие летом молодую травку у кремлевских стен и башен. Один из очевидцев, собиратель городских преданий Е. Баранов вспоминал: "С утра и до поздней ночи сад оглашался матерной руганью, пьяным завыванием "романсов", а то и похабных песен, которые пелись нарочито громко, "чтобы все их слышали", на площадках шла игра в "орлянку", а на лужайках дулись в карты: "трынку", "фильку", "подкидного" и даже в "банкстон", т. е. бостон. Игры нередко сопровождались драками, переходящими в общее побоище".
Конечно, среди этих "постояльцев" попадались своего рода интеллигенты. Их диалоги иной раз здорово веселили "образованную публику". Стоит, к примеру, пара мужичков перед оградой или памятником и с серьезным видом рассуждают:
- Должно, наполеоновской работы, - говорит один.
- Не без того, - ответствует другой.
То есть эти два московских патриота по крайней мере где-то слышали, что сад имеет некоторое отношение к войне с Наполеоном. Но какое именно - они, естественно, забыли или же не поняли.
Такие типы не мешали отдыхающим. Наоборот, они кого-то забавляли, а кого-то провоцировали на пространную историографическую лекцию, которую с вниманием и благодарностью выслушивали. Во в основном здесь околачивались граждане, которым не было до прошлого своей "квартиры" никакого дела. Так же, как и до других московских обывателей. Иной раз по саду было вовсе не пройти. Добропорядочные граждане не уставали возмущаться:
- День по кабакам шатаются, а спать в Александровский сад идут. Ну иди к стене Кремлевской, спи благородно на травке. Только нешто у нас полагается по-хорошему? Это, дескать, не по-настоящему, а надо заорать во все горло, человека облаять и плюхнуться поперек дороги, чтобы проходу не было людям. Он лежит, храпит, а у самого портки худые. Ну какая тут приятность? А скажи - камнем голову проломит.
В наши дни у входа в сад, как правило, дежурят сразу несколько сотрудников полиции. В большом количестве встречаются они и на аллеях, и у входов в Кремль. До революции же все было иначе. Рядом с воротами стояла деревянная избушка сторожа, старательно украшенная всяческими безделушками на древнерусскую тематику, а перед избушкой гордо возвышался представительный сторож из так называемой инвалидной команды с тупой саблей в руках.
Естественно, что роль этого стража была исключительно декоративной. Он, даже в купе с парой-троечкой городовых, не мог, конечно, навести порядок. Тем не менее, в какой-то момент нищие из Александровского сада словно испарились. Молва приписывает этот подвиг Огареву, полицмейстеру. Его, якобы вызвал к себе генерал-губернатор и закричал:
- Ты только взятки умеешь брать, а за порядком не смотришь. Ты погляди, что делается в Александровском саду. Это не Александровский сад, а Хитровка какая-то.
Огарев тут же помчался в сад, увидел здешнюю очаровательную публику и заорал во всю мощь своей глотки:
- Вон, так-растак! Чтобы и духом вашим тут не пахло! Для что ли тут еще иллюминацию сделали… Так у меня для вашего брата своя, огаревская иллюминация!
И собственнолично начал ставить голодранцам под глазами фонари. Те испугались и покинули излюбленное место отдыха.
Впрочем, в Александровском саду случались и совсем прискорбные события. Время от времени газеты сообщали москвичам такие новости: "7-го апреля в Александровском саду повесился на дереве городовой 2-го квартала Тверской части Антонов, отец большого семейства. Прошлое поведение покойного безупречно: водки он не пил. Причиною самоубийства была, вероятно, крайняя бедность. Антонов получал в месяц только пять рублей".
Действительно, в саду довольно часто обнаруживали бедных самоубийц. Кто выпьет нашатырь, кто раствор серы, счищенной со спичек, а кто просто-напросто повесится. Деревьев, несмотря на знаменитую Политехническую выставку здесь все-таки всегда хватало.

* * *
А после революции в саду случилась истинная детективная история.
З декабря 1918 года недалеко от нынешней могилы Неизвестного солдата был торжественно открыт памятник Робеспьеру работы юной Беатрисы Сандомирской. На церемонии присутствовал французский представитель Жак Садуль, который разразился речью (а перевела сама А. Коллонтай):
- Старая религия учила народ подчиняться и обещала рай на небе. Новая религия коммунизма учит строить рай на земле. Буржуазия всячески старалась унизить истинное значение французской революции и оклеветать Максимилиана Робеспьера, этого честного и преданного революционера, так же, как клевещет сейчас на ваших вождей. Советская Россия ставит памятник Робеспьеру в то время, как во Франции памятника "Неподкупному" нет.
Участники (а среди них исследователь Тимирязев) с пониманием кивали.
Газета "Правда" сообщала об открытии: "...Стройными рядами заполняют красноармейские полки Александровский сад. Пьедестал памятника обвит гирляндами живых цветов. Величественное, прекрасное зрелище. Торжественная тишина. Памятник окружен стягами и знаменами. Музыка играет "Марсельезу". Спадает покрывало. К подножию кладут венки хризантем".
А в скором времени после открытия Б. Сандомирская вдруг получила анонимное письмо: "Большевики долго не продержатся. Запомни - тебе висеть на первом фонаре..."
И 7 ноября скульптуру обнаружили разрушенной. "Северная Коммуна" сообщала: "Памятник Робеспьеру в ночь с 6-го на 7-е ноября был уничтожен чьей-то преступной рукой. Фигура Робеспьера, сделанная из бетона, превращена в груду мелких осколков, разбросанных вокруг. Постамент уцелел. На место происшествия поставлен караул и ведется расследование".
Впрочем другая газета, "Известия ВЦИК" предлагала в ответ свою версию - дескать, памятник разрушился "ввиду неправильного расположения центра тяжести всей фигуры памятника, что было замечено еще при постановке его".
Один из московских обывателей, Николай Окунев записал злорадно в дневнике: "А "Робеспьер"-то будто бы не взорван, а сам развалился".
Так или иначе, памятник не прожил и недели, а подававшая надежды Беатриса Сандомирская больше не изваяла ни одной значительной скульптуры. Добро хоть осталась жива.